1.
На Западе «есть мнение», что русские равнодушны к идее свободы, и что они всегда предпочитали, предпочитают и всегда предпочтут ей другую идею - идею сильной власти, идею «порядка».

Отступ. 1.
Что, кстати, и нашло свой отражение в том, как трактовали в своё время редакторы журнала «Тайм» и Путина, и итоги его правления, и отношение к ним в России.

Так, когда этот журнал назвал Путина «человеком года» (2007-го), то он рядом с его фотографией поместил короткую «экспликацию» своего решения, поясняющую в чем же суть «успеха» Путина («человек года» - это ведь всегда успешный человек, хотя бы уж тем, что так или иначе ставший ньюсмейкером).

Так вот, суть успеха тут такова: Путин-де навел в России порядок, пусть и путем отступления от известной свободы, но порядок русским нравится больше. Потому так популярен Путин в своей России, потому он её так крепко контролирует, потому она и восстает из былого ничтожества, потому и человек года.

Как видим, мысль та же самая. Порядок лучше всякой свободы, да и вообще свобода – это не то, что русских интересует. Им интересен порядок.

На первый взгляд, всё именно так и обстоит. Никто, кроме дежурных «либералов», о свободе и свободах даже и не говорит (ну, не звучит в России это слово призывным лозунгом, вот-де добьемся свободы, и вот-де тогда всё у нас будет иначе, хорошо и ладно).
Люди говорят прежде всего о порядке, который понимается широко – от безопасности на улицах до порядка в экономике, потом они вспоминают о справедливости, потом (логично же) разговор переходит на тему сверхбогачей и нищеты, потом (логично же) на тему нерешенности «социальных вопросов», понимаемых как нехватка денег и «внимания со стороны государства», потом на тему власти – хороша она иль нет, правильно ли действует или нет.

А что же свобода?
А свободе в этих разговорах места нет.
А если она тут как-то и подразумевается, то в часто негативном контексте: дали-де свободы слишком много некоторым людям и некоторым процессам, вот, мол, и хлебаем мы теперь то, что хлебаем. Вот.

Всё познается в сравнении, и тут даже кино (тут же всё наглядно) может служить примером. Если в американском кино и тема свободы, и само это слово «свобода» звучит привычно и естественно (люди воюют за свободу – для себя, для своего народа, для своей страны), и этим словом, как правило, «освящено» там почти всякое военное действие (будь это «освящение» хоть трижды лицемерным - слово-то звучит, а мы о нем), то в русском кино иначе.

Почти во всех случаях, когда люди воюют не «за Родину» (как в фильмах про Отечественную войну), они воюют за власть – власть не самих себя, но над собою, за ту власть, которую они считают правильной - «за власть Советов», «за народную власть», «за власть Учредительного собрания» и пр. Всюду «власть».

А вот эта прекрасная абстракция – «свобода» в русских киношных лозунгах и призывах не звучит. Или звучит пренебрежимо мало, «маргинально», и точно уж куда реже, чем в американском кино.

Получается (судя по кино), что американцы воюют «за свободу» и для себя, а русские – «за власть» и над собою. То есть, русские воюют за вполне конкретный порядок (который одни считаю правильным, другие - нет). И точно не за абстрактную свободу, которая тут звучит явной антитезой этому самому очень конкретному порядку.

1. 1.
Вопрос «спроста»: что же, русские действительно не любят и не понимают идеи свободы, зато они любят порядок и, соответственно, «сильную руку» (власть), которая этот самый порядок обеспечит?
Значит, они - любители «сильной руки», а не свободы?
Значит, им нужен кнут (как и писала, ссылаясь на своих русских приближенных, «немка» Аликс, императрица Александра Федоровна, супруга последнего русского царя Николая Второго), а свобода и даром не нужна?

Отступ. 2.
Так, в письме от 13 декабря 1916 года она писала Николаю II следующее:
«Я слышу, как говорят одно и то же – «Россия любит чувствовать кнут» - это в их натуре – нежная любовь, а потом железная рука, чтоб наказывать и направлять».

И та же самая мысль звучит в другом её письме, от 22 февраля 1917 года в канун: «…Покажи хозяйскую руку, именно это нужно русским».
И там же, и далее: «Дай им иногда почувствовать твой кулак. Они сами этого хотят – сколько людей говорили мне: «Нам нужно чувствовать кнут». Странно, но такова славянская натура, большая твердость, даже жестокость – и горячая любовь».

Так, что тут получается?
Получается, что эти «славяне», эти русские любят не свободу, а именно несвободу?
Это уж извращение какое-то, в которое трудно поверить.
Но получается, что верить в это надо.

Вот и соцопросы то же самое показывают: как правило, всегда, когда людям задают примерно такой вопрос: «Что России сейчас нужно - демократия или Сталин?», люди в своем большинстве неизменно выбирают Сталина. Примерно о том же самом говорят и различные телеголосования, когда то же самое большинство голосует за то мнение, что Россию спасет если не «новый Сталин», но некий Диктатор точно.

Как понять этот непонятный «изврат»?
Ведь «свобода лучше, чем несвобода», как декларировал «избранный президент РФ» Медведев, почти сразу, как он только был таковым назначен?

2.
А никакого «извращения» тут, конечно, нет. Тут – всё логично.
Люди поступают так, как они не могут не поступать. Для сложившегося положения вещей в России такая ненормальность (если её рассматривать абстрактно, вне контекста) совершенно нормальна и естественна (если смотреть именно на контекст, который тут-то точно важнее этого одиозного «текста» - «нам нужен Сталин, палка, клетка, кнут»).

Так, где нет общества и сложившейся социальности (общих ценностей, норм, правил и пр.), где отсутствующее общество не регулируется никакой общей традицией или, на худой конец, выделившейся из общества общественной же Силой (на самый худой конец, просто правящей партией, равной государству), такое поведение объективно обусловлено.

Ведь что такое в асоциальности (когда нет ни социальной традиции, норм, правил и прочего, когда есть только сильные и слабые, «власть» и «население») свобода, равно объявленная и сильному, и слабому?
Для первого - это свобода пожрать слабого, для второго – это свобода бегать от сильного и «выживать» (если он будет «успешен» буквально, то есть, если он успеет убежать или, в крайнем случае, не «подставится»).

А поскольку сильных (разнообразно сильных - или властных, или богатых, или со связями с официально сильными, и пр.) в стране всегда меньше, чем объективно слабых, сиречь, объективно зависимых от этих сильных (как те же пресловутые учителя, врачи, ученые, офицеры и пр.), то, понятно, что такая - дарвиническая или зоологическая – свобода, этот «день открытых клеток в зоопарке», нашему большинству категорически не нравится.
Оно справедливо хочет, чтобы, во-первых, в зоопарке клетки - были, во-вторых, чтобы они были крепко заперты, в–третьих, чтобы сильные не пожирали слабых, и, в–четвертых, чтобы был некто (условно, «власть»), который бы за всем этим зоопарком следил, время от времени пощелкивая для острастки этим самым «кнутом» в этой самой «сильной» (она же «железная») руке.

А как иначе?
Люди хотят элементарно выжить в этом зоопарке.
А в зоопарке (в асоциальности) все (или большинство) могут выжить только так – когда есть «Диктатор» («царь», «Сталин», «сильная власть», «сильный Путин» и пр.), который предотвратит гекатомбу там, где «каждый сам по себе», «где каждый за себя», «где либо ты, либо тебя», где, как доктринально говорят интеллигентные люди с советско-марксистским бэкграундом, «социализм кончился. Ку-ку».

Но «ку-ку» случился не с каким-то никогда и нигде не бывшим книжным «социализмом» (книжные страницы не оживают).
А кончилась та минимальная, условная, внешняя - диктуемая правящей партией – партийная социальность, которая в России была прежде. Вот в те самые пресловутые «70 лет советской власти», «в старое доброе время, при проклятом коммунистическом режиме».
И настало то, что настало.

Мудрено ли, что в этих условиях массы (большинство) хотят не свободы (свободы быть съеденными, ограбленными, облапошенными и пр.), а хоть кого – хоть Сталина, хоть Путина, хоть Медведева (но, чур, при Путине, ибо он строг, по провенансу своему «силовик»), который этого самого поедания не допустит, воспретит войне холодной (массовому взаимоотчуждению) превратиться в войну горячую?
Вовсе не мудрено. Логично.
Тем более, что зарницы этой самой войны, напоминая о последней, время от времени поблескивают здесь и сейчас – похищения людей, обращение людей в рабство, лишение их собственности, рейдерство и пр., и пр.

3.
Словом, там, где нет социальности, люди интуитивно ищут её эрзац-заменитель, и из тех, что им известен, понятен, что уже «был» («плавали, знаем») или «есть» («других-то нет?»).

Поэтому всплывают эти «рыбы подсознания» – будь то Сталин, Путин или «клетка», куда надо кнутом загнать «дикого зверя». Иначе говоря, получается, что люди буквально ищут несвободу. И это в данных условиях именно нормально – сколь бы диким это ни казалось на внешний, «немецкий» взгляд или на взгляд местного наблюдателя, смотрящего на вещи отстраненным глазом.

Там, где есть социальность, то есть, налаженный быт, привычка жить, развиваться и достигать своих целей в своем обществе и в рамках установленных им же правил, люди естественно ищут свободы. И ясно, зачем. Чтобы жить «в своем обществе…» и пр. (см. выше).
И какая-то несвобода им тут точно противна и непонятна, потому что она мешает им «жить…» и т. д. (см. выше).

Всё логично, а логика требует не радости, не слез и не злорадства, а только понимания.
И уж точно тут ни к чему высокомерный снобизм. В самом деле, какие тут к нему основания? Кошка есть кошка, собака – собака, одно другому не равно, как человек массовый и асоциальный не равен человеку немассовому и социальному, то есть, Личности, которая стать Личностью никак иначе не может, как именно в своем обществе, в своей социальности.

Поэтому массы – это всегда толпа и ни одной Личности.
Поэтому общество – это всегда социальность и «концерт Личностей» (если переиначить старинное выражение про «концерт наций»).

Так, братья Стругацкие в своем сочинении «Вопросы без ответов» не без саркастического укора пишут: «Выяснилось, что массовый человек не боится потерять свободу – он боится её обрести».
Ну, да, конечно, «боится её обрести». Он – такой. Тем более, в таких условиях.

Только укор тут ни к чему. И по той же самой причине: кошка - не собака. Нормальное дело. И что же? Разве кто-то тем будет возмущаться и писать на эту тему трактаты с «обиняковыми» укоризнами?
Нет, конечно. Глупо возмущаться логикой.

Массовые русские люди ищут, конечно, вовсе не несвободы как самоценности, несвободы ради несвободы (ну, вот такие они уж извращенцы-мазохисты - руками развести). И к свободе как идее они вовсе не «равнодушны». И ничего против неё - как идеи - они ничего не имеют. На уровне абстракции они все дружно кивнули Медведеву, возвестившему, что «свобода лучше несвободы». Конечно, кто бы спорил.

Но еще больше «не равнодушны» эти люди к благам социальности – она важны для массового человека. Хотя он сам, понятно, в таких категориях не разговаривает и даже слов таких не знает.
Но это и неважно.
Важно, что он ищет хотя бы минимум социальности – в той форме и тех объемах, которые тут единственно возможны. И называет он искомое тем словом, которое он знает, - «порядок». И подразумевает он под ним определенную систему отношений между людьми, определенный порядок вещей, для него лично удобный и безопасный.

Отступ. 3.
Как, скажем, если не искал, то хотя бы «печалился» о своем былом порядке (когда он точно «был в порядке», говоря пошло, по-американски в русско-пошлом переводе) бывший и крепостной, и дворовый человек лакей Фирс из чеховского «Вишневого сада». Некогда он был при барине, как и многие его «товарищи по цеху» и земляки по деревне, барин был при нем, и была у этого Фирса ясная, понятная ему картина человеческих отношений. Он жил в определенным образом устроенном социуме.
А когда случилось «несчастье» (отмена крепостного права), то это для него стало именно несчастьем, потому как единственно знакомая ему система человеческих отношений исчезла, а никакой иной он не знает, былого комфорта не находит. Хотя это был комфорт раба.

Поэтому он и раньше не понимал и сейчас не понимает, почему тогда «все» радовались этой самой «воле» (свободе), так нежданно свалившейся на него: «И помню, все рады, а чему рады, и сами не знают. Мужики при господах, господа при мужиках, а теперь всё враздробь, не поймешь ничего».
Именно. «Враздробь». Вот была тогда такая цельность (одни «при» других), а сейчас ни той цельности, ни былой понятности.

Конечно, можно сказать, что Фирс – это человек с «рабским сознанием». И объективно это будет, конечно, сущая правда. Конечно. Только эта правда тут сама собой и ограничивается (ну, раб и раб), не выводя ни на какие иные ответы.
А можно сказать иначе: человек привычный и понятный ему образ (способ) жизни утратил, а нового – такого понятного же – не приобрел.
Потому он чувствует себя буквально несчастным.

И русские массовые люди совершено правы в своих мотивах, заставляющих их желать этой самой «несвободы».
Потому что даже самая малая и условная социальность заведомо и безусловно лучше самой полной и безусловной же свободы в условиях асоциальности. Скажем, голый человек в чистом поле ну абсолютно свободен – «хоть ты спать ложись, хоть ты песни пой».
Но что в том толку?

А человек есть «животное общественное» (Аристотель), и реализоваться он может только в обществе же, каким бы жалким и условным оно бы ни было – скажем, в том случае, когда его организует пресловутая «сильная рука» и так, как она его организует.
Ибо «по-любому» лучше хоть какие-то правила, чем их полное отсутствие -то, что еще «беспределом» называется.
Ибо «по-любому» лучше малое Нечто, чем великое Ничто.

Так что, ответ на этот «новейший русский вопрос» («отчего русские равнодушны к идее свободы») – вполне ясен и прост. Он тут просто отчеканен на той медали, одна сторона которой – это социальность, другая – асоциальность.
Словом, ответ всё тот же.

4.
Так почему «иностранцы глупы»?
А они, конечно, не глупы. Они просто не видят, как устроена наличная России, в чем тут проблема и как русские массовые люди решают эту самую проблему, не видят и подходят к русским со своим аршином, полагая сделать его «общим» (по Тютчеву), пытаются мерить длину «в граммах», фигурально говоря.
А это, понятное дело, глупо.

Скажем, это так же глупо, как и известное иностранное мнение, по которому появление в России пресловутых «госкорпораций» - это-де есть рост «государственного сектора экономики» или, тем паче, «наступление государства на экономику».
Хотя те же несчастные иностранцы так и полагают – двигаясь, как в первом случае, буквально за словом («государственная корпорация»), как бычок на веревочке, и не прозревая за ним грубой русской специфики (чиновничья корпорация), совершенно отличной от европейской.
Одно дело слова и идеи (скажем, «свобода»), другое – дела и заботы (вроде, скажем, заботы о выживании, об элементарном цивилизовывании русского «Дикого поля»).