Роковым образом люди, при всех видах правления, подчинялись меньшинству
                          или единицам; так что слово «демократия» в известном смысле
                          представляется мне бессодержательным и лишённым почвы.
                                                                    А. С. Пушкин в передаче А. О. Смирновой-Россет

1.
Скажут: а надо ли называть-то, искать какое-то другое слово?
Ответ: ну, а как же иначе-то?

Ведь слово «демократия» как термин у нас давно уже не работает – оно давно уже перестало обозначать что-то одно и что-то очень конкретное.
Более того, оно давно уже у нас обозначает и разные, и прямо противоположные вещи.

В самом деле, как называет обыватель «эту жизнь», которую «они нам устроили»?
Известно: он называет это «демократией» и ругает за неё «демократов», ругательски переиначивая их имя.

В самом деле, как человек более просвещенный называет ту ситуацию, когда правит торжествующее большинство, путем голосования утверждая свою волю над меньшинством?
Известно: это то же «демократия» - самая что ни на есть, классическая, что по древним грекам, эту демократию придумавшим («правление большинства»), что «по жизни». Ведь демократия – это, если перевести, «власть народа», «народовластие»?
Ну, вот. Он, народ, это самое большинство и есть – народ в меньшинстве никак быть не может.
Народ, это ведь – народ. Ну вот. А как же ж?

Отступ. 1.
И народ в этом случае, кого ни послушай, никому не нравится: потому как всякий оказывается у него в заложниках, ибо как он проголосует в массе своей (это «долбанное стадо», как говорят о нем его ругатели из народа же), так оно и будет.
Капкан, ловушка, тупик.
И вечное заложничество меньшинства в руках у большинства, старательно ставящего свои крестики в своих «бюллетнях».
И логичный вопрос касательно той пропорции, что выше (этот вопрос тут просто не может не возникнуть): а кого больше - дураков или умных? Думающих или смотрящих (ТВ)? Или так, по-детски (ну, для пущей наглядности): отличников или троечников?

И чем «больше демократии» (чем больше людей голосует – вольно и искренно), тем крепче этот «демократический» капкан оказывается, тем больнее по этому самому меньшинству («шибко умному») он стукает.
Мудрено тут возлюбить эту лабораторно чистую, беспримесную демократию.
Очень мудрено - до полной невозможности.

В самом деле, как русские же люди называют то устройство жизни, которое есть на Западе, где, как им хорошо известно, жизнь и денежнее, и комфортнее, и устроена она «для людей», не только для «начальства», да и вообще там «всё там по уму»?
Известно: эту жизнь, так непохожую на русскую, наши люди тоже называют демократией.

Вот и получается: «термин» - один, а предметы, которые он обозначает, - разные.
Так что пользоваться этим «термином» никак не возможно. Да и что это за «термин»?
Ведь если некое слово обозначает всё, то оно не обозначает ничего. И ровным счетом ничего не значит.
В конце концов, пользоваться им просто опасно, ведь так недалеко и до раздвоения сознания дойти, когда демократия – это и очень плохо, и очень хорошо одновременно. А это самое раздвоение сознания в переводе с русского на древнегреческий есть «шизофрения».
Шутка ли.

Но дело даже не в этой шизофрении: пользоваться этим словом просто не полезно, ибо оно, ничего толком не обозначая, ничего толком и не указывает – не указывает выхода (вот что тут самое дурное) из той ситуации, в какой русские сейчас оказались. В самом деле, когда кто-то из путников, заблудившихся в пустыне, кричит «Вода!», то для всех этот крик есть и благая весть, и направление, в каком надо идти, дабы этой живой воды напиться и решить свою главную проблему (не умереть от жажды).

Ну, а крикни кто-то сейчас в России (тоже изрядно заблудившейся) это вот «Демократия!», то какое направление он своим истомленным соотечественникам укажет?
Скорее, направление укажут ему.

2.
Начитанные люди скажут: а не надо мудрить. Не надо. Поступите проще: обратитесь к авторитетам. Они выражались исчерпывающе внятно. И кратко, что дорого. И вот их мнения и держитесь. И если уж не им верить, то кому?
Так вот (скажут), что говорил выдающийся политический мыслитель ХХ века Карл Попер?
А он сформулировал простой и ясный критерий: демократия, по Попперу, - это такая форма государственного устройства, при которой возможна бескровная смена правительства посредством выборов.
Всё.

Поди плох критерий?
Поди плоха такая демократия?

А вот и получается, что плох и плоха.
Мы же в России живем, вынуждены применять теорию к местным реалиям.

Поэтому такая демократия плоха и по идее, и «по жизни».
Ну, вот пример «из жизни». Вот, скажем, в мае 2008 года в РФ прошли «президентские выборы» и по их итогам у нас образовалось и новая «власть» («президент»), и формально новое правительство (новый премьер, новые министры и пр.). И что?
У нас – демократия, у нас всё хорошо, хлопотать не о чем?

И тут можно даже предположить (для чистоты примера): скажем, Путин бы решил уйти вовсе из власти и даже из страны уехать (чтоб точно никак на процесс смены правительства не влиять), скажем, был бы у нас истинный конкурс претендентов на пост «президента», то что было бы?
Возможно, что выбрал бы «президентом» того, на кого Путин указал.
Возможно (предположим), что бывали бы другого, его оппонента.
И предположим, что всё было бы хорошо и спокойно – точно, бескровно.

Значит ли это, что у на сбыла бы демократия, и правильная демократия?
Сомнительно.
Ибо как в первом случае, так и во втором случае за этим избранником никакого контроля бы не было, и эта «демократически выбранная власть» могла бы править так, как она и правит, то есть, совершенно «самодержавно» (Аристотель), или, что одно и то же, олигархично.

Так что не работает у нас это попперов критерий никак.
Поэтому, если следовать ему в России слепо, то в нашем случае «правительство людоедов» легко может сменять «правительство каннибалов», и в этом случае эту пересменку надо будет считать триумфом демократии. Именно.
Ведь судьбу выборов решает большинство, в асоциальности – асоциальные массы, а они всегда были, есть и будут объектами манипуляции. А их совсем нетрудно убедить в том, что «правительство каннибалов» есть истинный спаситель Отечества (примеры известны).

Да дело даже и не в этом. А дело в том, что в асоциальности всякий, даже «штучный» и не массовый человек, искренне согласится в том, что лучше такое правительство, чем вовсе никакого.
И потому вполне искренне же за него и проголосует.

Ну да, пусть уж лучше они, чем никто – чем хаос, анархия и бардак на фоне гражданской войны. Ведь в асоциальности нет ни общества, ни общественных сил, ни ответственного сообщества. И в таких условиях даже кабинет министров, сформированный каннибалами, покажется истинным спасителем Отечества и его единственной надеждой.

Так что, не работает у нас поперов критерий.
И не работает он ту потому, что его работа тут - объективно невозможна.
Для асоциальности нужны иные критерии, точнее, иные решения и иные слова, их обозначающие.

3.
Возникает вопрос: чем заменить эту «демократию», чтобы не было этих самых двусмысленностей и необходимости вечно оправдываться–оговариваться, мол, да не эту демократию я имел в виду, а вон ту, что в Европе, где всё «правильно». Ну, вы сами же говорили, что там всё «по уму»? Ну, вот, я ней. И т. д. и т. п.
Ведь ясно, что так дело не пойдет.

Потому что, когда человек вечно оговаривается-оправдывается («да нет, вы меня так поняли…»), можно быть уверенным, что его точно не поймут и даже слушать не будут.
Никто не слушает оправдывающегося.
Ну, такая вот у него судьба. Известное дело: qui s’excuse, s’accuse.

Словом, заменить – надо. Словом же – тем, что будет точно поточнее.
А эту «демократию» за её бессмысленностью-шизофреничностью для массового русского человека надо просто забыть. Вот-вот: забыть.
Как найти новое слово?

4.
А просто: надо просто ясно увидеть сам предмет речи (о чем речь) и дать ему точное, адекватное именование.
Так вот, что русские люди называют «правильной демократией», что им нравится на Западе, даже если он сам по себе «в общем-то» не нравится?
Много чего.

Хотя бы то, что там нет мигалок и на часы никто людям дорогу ради одного «начальника» не перекрывает.

Хотя бы то, что там возможны репутационные скандалы: если пресса нечто напечатала про министра и это нечто оказалось правдой, то он без разговоров и просьб к «начальству» о прощении уходит в отставку, извиняясь публично перед всеми. Что для русского человека есть приятная заморская диковинка, о которой он пока только читает только в книжках про «не нашу жизнь» и которая в наличной России объективно невозможна (прим. 1.).

Хотя бы то, что там администрация страны (чиновники) под контролем – каким-никаким, но всё-таки. Пусть и не со стороны всего «народа», но хотя бы со стороны прессы и, главное, местного «истэблишмента», «смотрящего» за порядком.

Хотя бы то, что там есть оппозиция, и она может сменить правящую партию, и государство оттого не разрушится, а даже наоборот, стабильности в нем прибудет. А правящая партия, едва став правящей, там тут же всякую оппозицию не запрещает, и вместо неё не создает «правильных» оппозиционных партий силами друзей своих друзей и адвокатов, ставшими лидерами какой-нибудь «Справедливой Британии» или «Гражданской силы».

Хотя бы то, что там невозможны «новые бедные» или «безнадежно бедные», когда человек работает, но всё едино остается бедным и бедным безнадежно. Ну, есть там такое мнение, что работающий человек не должен быть нищим – нельзя так унижать и само это понятие «работа» и само понятие «человека работающего».

Хотя бы то, что там есть солидарность, и «если что» люди сами и разом выходят на улицы, и вышедших оказывается миллионы.

Хотя бы то, что там есть общие правила жизни, и их стараются соблюдать все члены общества: за неправильную парковку легко штрафуют и министра, и члена королевской семьи, а если вдоль дороги растут фруктовые деревья (чтоб красиво), то эти фрукты никто не рвет («халява же»), а «ничейных» деревьев с их плодами - не ломает («чтобы после меня уж никому не досталось»).

И т. д. и т. п.
То, что нравится и нравится почти всем, можно перечислять долго.
Но все всё в принципе и так знают-представляют, о чем тут речь.

Отступ. 2.
Конечно, конечно, конечно. Ну, конечно же.
Никто не свят, Европа – тем более.
И там тоже есть свои проблемы, там тоже есть свои недостатки, и есть отступления от этих самых общих правил. Это уж не говоря о своих глупостях от своей уперто-либеральной интеллигенции (а там она тоже есть, и какая еще - премахровейшая, только называется она не «интеллигенцией», а иначе, это «богатое слово» тамошние интеллигенты своим русским коллегам оставили в монопольное пользование).

Какие это глупости?
Ну, хотя бы, первая же, что бросается в глаза: сознательное затопление своих стран разлившимся арабо-турецко-мусульманским морем и героические попытки «интегрировать» это море в свой мелодичный ручеек.
Есть, понятно, и другие примеры. Конечно.

Словом, всё верно, всё так. Никто не свят, а дураки не финики - растут везде.
Да и вообще (кроме шуток): человеческая глупость, по Герцену, есть важнейший фактор всей человеческой истории, и это тоже надо учитывать - уважать как реальность.

Но в чем тут всё-таки есть прелесть?
А вот как раз в том, о чем и говорит эта фраза из Устава римской легионной службы - «исключение подтверждает правило».
Как та же мысль звучит в оригинале и в полном своем виде?
Еxceptio probat regulam in casibus non exceptis (эксепцио пробат рэгулам ин казибус нон эксцептис). И смысл тут прост: наличие исключений и подразумевает, и подтверждает правило, то есть, если есть исключения, значит, есть и правило, которое надо соблюдать неукоснительно - в тех случаях, когда нет никаких из него исключений.

То есть, если вернуться к этой самой «прелести»?
А она в том, что есть от чего отступать - есть общие правила, которые признаются правилами. А отступления суть именно отступления, и они таковыми тоже признаются, и всеми же и осуждаются (пусть и трижды лицемерно, ради Бога).
И эти отступления оттого, что они есть, вовсе не становятся правилами.
И это самые отступление от правил подразумевают само их наличие. Правила – есть.

Всё познается в сравнении, и каждый тут невольно вспомнит о родных березах. Так вот, в России общие правила есть?
Вопрос.
Социальные назвать трудно. А вот асоциальные, рожденные этой жизнью, пожалуй, вспомнит каждый. И легко. Что есть, то есть. Скажем, «против ветра не плевать», «кто силен, тот и прав» (как одна знакомая бабушка сказала, «сейчас время такое – голову ниже ж… держать надо»), «либо ты - либо тебя», «каждый – за себя», и пр., и пр.
И это правила тут строго соблюдается всеми – вплоть до высшего чиновника.

Вопрос: эти вот правила - они из какой жизни?
В том–то и дело, что из той, которая здесь мало кому нравится, хотя и жить ею приходится. И к «правильной демократии» она отношения точно не имеет. И это, скорее, не гласно заявленные (когда не стыдно) «правильные» правила, а именно «понятия», пониманиемые всеми по умолчанию.

В чем тут разница?
В России есть правила асоциальной жизни, по которым живет большинство.
«Там» есть правила социальной жизни, по которым живет большинство же.
Разница.

Так вот, вопрос: вот это вот – демократия?
Это «власть большинства над меньшинством»?
Это – «только процедура»? (как в России часто, не без апломба знатока, с экрана ТВ, толкуют эту «правильную демократию» адвокаты, ставшие «политиками»).

Нет, это точно нечто большее, это точно что-то совсем-совсем другое.
Это, если говорить описательно, есть просто благоустроенное и постоянное благоустраиваемое общество.
Это забота о том, чтобы жить людям вместе было и приятно, и удобно. Конечно, иногда – в случае, скажем, с иммигрантами – это доходит до крайностей (когда «хорошее дело доводят до бессознательности»), но и у правил есть исключения, эти самые правила подразумевающие.

Словом, это почти всеми и сообща практикуемое искусство – искусство жить в обществе и обществом же. Включая и всеобщие «лицемерные» улыбки друг другу.

Словом, это то, о чем однажды сказал немецкий писатель Генрих Манн: «Демократия – это, в сущности, признание того, что все мы как общество ответственны друг за друга».

Словом, это то, что почти сразу чувствует русский человек, попадая в тамошнюю среду, а чувствует он что здесь всё по-другому, хотя внешне почти всё так, как у нас – «витрины, магазины, машины» («а они у нас даже круче»).
И всё-таки – «очень по-другому». «Ну, всё по-другому».

Отступ. 3.
И огромная часть этого самого «по-другому» - это другое отношения к самим себе, своим соотечественникам и своей стране же, ощущение себя хозяином своей страны.
Это, пожалуй, тут самое главное в том образе жизни, которые так нравится многим русским, хотя они выразить не могут словами, что же им тут, в сущности, нравится. Ну, нет в запасе нужных слов. А нет их потому, что нет и позыва, и привычки думать о самом явлении этого «коллективного хозяина». Нет потому и необходимости искать эти правильные точные слова.

Эти люди оказываются в положении русского боярина XVII века, посланного царем в Италию в качестве посла и пытающегося в письме к царю описать вид местных городов, улиц и площадей: стоит-де там «голый мужик, деланный из цельного камня» и пр., и пр.
Вроде всё так. И всё, понятно, совсем не так, потому что эти мраморные аполлоны, персеи и давиды – это всё-таки нечто другое и нечто большее, чем просто «голые мужики».

Поэтому безъязыкая улица (или ТВ - тут никакой разницы) пытается что-то «выкулдыкивать» про «правильную жизнь», пользуясь одним-единственным словом «демократия», хотя ясно, что одним этим словом, вдобавок, массово-ложно понимаемым (выборы, голосование, бюллетень, урна, щель) тут ровным счетом ничего не опишешь. Ни-че-го.

Как говорил о своей, о «настоящей демократии» генерал и президент США Эйзенхауэр?
«Лозунг истинной демократии – не «Пусть это сделает правительство», а «Дайте нам сделать это самим».
Причем тут выборы «хорошей власти», «хорошего царя»?
Ровным счетом не причем.
Налицо принципиально разные вещи, которые называются одним и тем же и потому бессмысленным словом «демократия».
О чем и речь.

Так в чем отличие? Как назвать это «совсем другое», когда «всё по-другому»?
Это точно не демократия. И это даже не политика в её привычном смысле слова (действия «власти»).
Это есть просто социальность.

Это - та ситуация, когда есть общество, когда внутри него есть ответственное Общество, и почти общая забота о том, чтобы всё было «для людей», «правильно» и «по уму».
И это есть точно то, чего в России нет. И что в ходе «выборов», даже самых честных-распречестных, самых что ни на есть демократических, в России появиться не может.
Щель в урне социальность породить не может.
Социальность рождается не там и не теми, кто в этот обряд помещения бумажки в оную щель (демократия ж) верит - вот-де проголосуем, и всё сразу изменится.

5.
Так и надо называть «правильную демократию» - социальность.
Так и надо назвать то, чего хочется.

В чем тут благо?
В том, что когда человек знает, чего он хочет, что ему нравится, словом, когда он видит цель, то тогда и движение к ней возможно, и движение правильное, по прямой, а не по кругу - движение целесообразное.
А не это бессмысленное брожение в бесконечном тупике от «выборов» до «выборов» же.

В чем еще тут благо?
В искомой почти всеми ясности. А когда она есть, то тогда уже никаких «непоняток» и манипуляций на их основе нет и быть не может.

И опять же, вопрос (это как в школе: «проверим правильность решения от противного»): если не социальность, то - что?
То, что уже многажды пробовали – просовывание бумажки в урны, проголосовал и свободен, гуляй, Вася, «с чувством исполненного гражданского долга»?

Конечно, это куда легче. Просунул – «и всего делов».
Но от этого в самих основах русской жизни перемены нет точно, они недвижны, ничего в принципе это тут не меняет. А есть тут только то, что есть, что только и может тут быть – замена одних безнадзорных чиновников на других безнадзорных чиновников в отсутствие общества и «собственно государства».
Вопрос: а смысл?

А о смысле теперь могут судить сами же голосующие массы ныне «демократической России», проделавшие уже не раз и не два операцию «Проголосовал – и порядок!» (на том-де и кончился твой декоративно-буратинный «гражданский долг»), и воспевшие эту операцию в известной строчке («голосуй, не голосуй, всё равно…» и т. д.).

Кстати, кто «долго живет», тот помнит, что строчка-то эта родилась еще в советское время – в эпоху «выборов» в Советы народных депутатов, от которых в тогдашней политике, как известно, точно ничего не зависело.
Получается, что с того времени никаких перемен в принципе не произошло?
Именно. Вот именно так и получается, именно так оно и есть.

Вот о том и речь: не «выборы» эти самые перемены обеспечивают. Не «выборы». Они - это очень отдельная и очень специальная процедура, которая ни к реальной политике, ни к реальным переменам в стране не имеет ровным счетом никакого отношения.

То – «демократия» («выборы» и гарантированное получение от большинства зависимого от чиновников «населения» нужного организаторам этих «выборов» результата).
А то – социальность (взаимодействие взаимоответственных людей, решивших взять на себя ответственность и за свою же собственную страну тоже).
Разница?

Огромная.
Впрочем, даже не разница. А просто разные вещи.
О чем и речь.

Так что, не «демократия» бессмысленная, а социальность. Современная, просвещенная социальность. Со своим понятным смыслом.

*
ПРИМЕЧАНИЯ
Прим. 1.
1.
Почему в России объективно невозможен репутационный скандал?
Потому что он возможен только там и тогда, где и когда чиновник, знающий что он служит обществу (как бы пафосно то ни звучало), обществом же и контролируется (то есть, прессой, оппозицией, просто активистами и пр., и пр.).
И если где-то по репутации чиновника нанесен удар, скажем, этот чиновник слал, расслабившись, какие-то SMS-ки любимой стриптизерше, то ему становится неуютно, и он от общественного служения отстраняется (уходит в отставку, всяко и перед всеми извиняясь).

Почему же такое симпатичное «западничество» невозможно в России?
А это объясняются самим же чиновниками, когда они в припадке державной патетики называют себя «государевыми людьми».
А что это значит – «государев человек»?

Это значит, что человек служит «государю» (или «государству, что в данном случае есть одно и то же, потому что в наличной России «государство» персонифицированное, то есть, оно этот самый «государь», иначе, «президент» и есть).
Соответственно, «государю» и решать, хорош этот чиновник или плох, ему же, «государю» снимать этого чиновника или назначать. И никому «государь» в том отчета давать не обязан. Ну и не дает соответственно. Сколько тому примеров дало хотя бы то же путинское время.

Хотя СМИшная «оппозиция» этого упорно не понимает (деланно или искренне, неважно) и нервно вскрикивает, когда таковое снятие-назначение случается: «Ах, ну, почему нам не объяснили, почему генерального прокурора сняли?». (Это о скоропостижном снятии Путиным генпрокурора Устинова).
Странный вопрос, почему. Вот уж точно, что «а потому».

Потому что ту же генпрокуратуру в России все торжественно «оком государевым» называют, и никто тем монархизмом нимало не смущается – воспринимается как должное, даже с некой гордостию.
Хотя общее тут между собственно прокуратурой и генерал-прокурором Павлом Ивановичем Ягужинским, кого Петр Первый назвал «оком государевым» («Вот мое око, коим я буду все видеть»), представляя своему Сенату, тут только слово - «прокурор».
И только.
Потому что главное, что должен был делать Ягужинский, – это надзирать за Сенатом в роли специально представитель императора. Почему это было важно? Потому что во время военных походов царя или его поездок за границу Сенат замещал его, выступая в роли коллективного правителя России. Понятно, что Петру было важен был надзор за этим «правителем», чтобы тот не дурил, не ленился, ничего не портил своими решениями, и пр.

А что должна сейчас делать (по идее, конечно, по идее) прокуратура и генеральный прокурор?
Его дело не за Сенатом надзирать, а за строгим соблюдением российского законодательства.
Налицо совершенные разные веши, ложно объединенные тут одним словом – «прокурор».

Но всё это, понятно, сугубо формальные слова – «надзор за законностью».
Все всё понимают, что эта самая законность есть инструмент в руках «власти» («государя»), а генпрокурор – ответственный за этот самый инструмент, чтобы он делал всё «правильно».

Так что и генпрокурор – человек государев. Что есть огромная разница со всяким разными там «европами».
Как, скажем, во Франции называется прокуратура, равно как и прокурорский надзор?
Le ministere public.
На фоне русских реалий это звучит новинкой – приятной и забавной. Ибо какой тут буквальный перевод?
«Общественное министерство».
Разница.

Разница – и какая значащая - как с самим этим русским термином «око государево», так с той самой прокуратурой («дубиной» в руках «государства», если вспомнить известные слова Путина), которую так сейчас в России называют в особо торжественные моменты
Какие уж тут репутационные скандалы.

2.
Понятно, пример с прокурором – это только один пример, та самая капля воды, в которой океан виден. Есть масса и других примеров агрессивно-послушного неухода проштрафившихся чиновников в отставку.
«Агрессивного» – по отношению к той «общественности», которая в приступе западнического идеализма призывает чиновников к этой самой отставке.
«Послушного» – по отношению к «высшему чиновнику», которые решает судьбу всякого чиновника в России.

Так, когда обнаружилось в Эрмитаже воровство, и кто-то спросил его директора Пиотровского, а не думает ли он теперь подать в отставку, то что он ответил?
Его ответ был показан по ТВ: «Не дождетесь». Сказано это было почему-то не без вызова. Молодцевато и без всякий интеллигентских рефлексий. (А со стороны начальства, видимо, никаких «предложений по уходу» не было, с ним у директора всё хорошо).

Так, что сказал тот же Чубайс, когда он со своими товарищами-писателями попал в «писательский скандал» – классический коррупционный случай, когда и книжка не написана, и деньги уже получены, и деньги эти были несуразно большими?
В ответ на «инсинуации» касательно своей отставки он ответил с экрана того же ТВ так: «Как президент решит, так и будет – я приму любое его решение». То есть, он тем самым сказал, как и кем решается в России вопрос об отставке. Кому служит чиновник, тот его и отставляет.

А «общественность»?
А причем тут «общественность»?
Ей Чубайс продолжает смотреть прямо в глаза, нимало ничем не смущаясь. «Начальство» его не наказало? Нет. Ну, значит, так он и хорош, и безупречен, и честен, и неподкупен. Эффективный менеджер и, вообще, молодец. В чем «либеральная» часть «общественности» твердо и уверена.

То есть, если кратко, почему эти скандалы в России невозможны?
Потому что стесняться – некого.
А если с «начальством» у чиновника всё хорошо, так он может работать и далее. Чего же нет-то? Стесняются общества, в котором человек живет, общественного мнения, когда оно чего-то значит. А если ничего этого нет, а есть только «начальство» и только «население», то какое уж тут стеснение. И какие уж тут репутационные скандалы.

Так что, всё логично, всё так, как только и может быть. А если как-то быть не может, то так и не бывает.