Вадим
Серов
(Апраксин)
координатор оргкомитета
социально-политической партии

из книги второй
«Что происходит?»

из книги третьей
«Почему в России такая власть?»

из книги четвертой
«Русские мифы о русских»

Дополнение 1 к части 8.
Делать собственно политику

Отступ. 1.
А что касается наличных российских партий», то вряд ли надо доказывать, что они не партии. Но указать на это, с соответствующими пояснениями, можно - пущего академизма или «правды жизни» ради (см. примечание 1 к части 9. Почему наличные «партии» - не партии ).

3.
Вопрос: является ли эта «политика» той политикой, о которой говорили основоположники классической политологии (Аристотель, Платон и др.), которые и ввели в современный оборот само это понятие – политика?

Нет, конечно.
Потому что они видели суть и смысл политики в другом – в создании общества («полиса») и его совершенствовании, в создании первичной материи, из которой это самое общество и состоит. Они называли эту «материю» (социальность, иначе говоря) «царственной тканью», разумея под ней систему разнообразных общественных отношений и связей, в которую «полисный» человек (человек общественный или социальный») не вступать просто не может, будучи в неё как бы «вплетенным».
(Ведь известно: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя»).

Отступ. 2.
Платон пишет об этом «ткани» следующее: «Итак, вот что мы называем завершением полисной ткани — царственное искусство верным плетением соединяет нравы мужественных и благоразумных людей, объединяя их жизнь единомыслием и дружбой и создавая таким образом великолепнейшую и пышнейшую из тканей. Ткань эта обвивает всех остальных людей в полисе — и свободных, и рабов, держит их в узах, направляет и руководит полисом, никогда и ничего не упуская из виду, что может сделать его счастливым, насколько это возможно».

А что это такое – эта «царственная ткань»?
А это она и есть – социальность.

Далее.
В чем видели эти классики политологии средство достижения этой самой социальности?
Понятно, что в общении между собою тех, кто хочет жить в обществе, кто хочет его создавать, а для этого - взаимодействовать друг с другом.
(Недаром же, кстати, «общество» и «общение» - это слова однокоренные и созвучные).

Отступ. 3.
Аристотель писал в своей «Политике» об этом так: «Всякий полис является своего рода общением. Общение же организуется ради некого блага... К высшему же из благ устремлено то общение, которое является наиболее существенным и объемлет собой все остальные. Это общение называется полисом или общением политическим... Поэтому-то я и определяю семью и поселение, и полис как общение, а полис называю вполне завершенным и совершенным общением».

Говоря об общении, Аристотель не может не сказать и о том, кто его организует, то есть, о политике: «Во всех людей природа вселила стремление к политическому (буквально, «полисному». – В. С.) общению, и первый, кто это общение организовал, оказал человечеству величайшее благо».

Почему греки уделяли такое – первостепенное – значение созданию своего «полиса» или, иначе говоря, общества?
Почему это для них есть и синоним, и самая суть политики - их «общественной работы» или, одно и то же, работы по созданию общества»?

По очевидной причине.
Потому что человек, по Аристотелю, это zoon politikon, то есть, «существо политическое» или «общественное», ибо одно тут равно другому. (Более привычный перевод: «животное политическое»). Потому что стать человеком или, тем более, самореализоваться как личность (профессионально и т. д.) человек вне человеческого общества не может. В противном случае он превращается в животное просто, человекообразную обезьяну. О чем примеры реальных (не сказочных) «маугли» и говорят.

Отступ. 4.
Тут есть смысл привести зацитированную до пошлости фразу про «политического животного» из Аристотеля полностью и в её контексте, потому как в таком виде она звучит совсем по-другому. А звучит это мысль в его «Политике» так: «Человек есть существо политическое (буквально: «полисное»), а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне полиса, — либо неразвитое в нравственном отношении существо, либо сверхчеловек».

То есть, общества живут лишь нравственные уроды, либо «сверхлюди».
И последних надо, понятно, толковать не в привычном нам (память-то свежа) в германо-нацистском смысле, а так, как понимал этих «сверхлюдей» сам Аристотель. А он под ними, понятно, разумел «человекоподобных» богов-олимпийцев, живущих на горе Олимп. Они-то, понятно, в полисе (человеческом обществе) не живут. Они и живут и над ним, и живут вечно – они же «бессмертные».
Потому, собственно, они и «сверхчеловеки».

А что еще говорит Аристотель о том, кто живет без общества?
По сути, это человек, не знающий морали, не правил общежития.
По сути, это одиночка, живущий в состоянии войны с другими же, ему подобными одиночками. Это человек войны - «войны всех против всех». А это есть то состояние, в котором, как писал позднее Томас Гоббс, люди жили до возникновения «собственно государства», то есть, собственно организованного общества.

Об этом человеке, живущим вне общества и общения, Аристотель пишет в своей «Политике» так: «…Его и Гомер поносит, говоря «без роду, без племени, вне законов, без очага». Такой человек по своей природе только и жаждет войны... Тот же, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет частички полиса, становясь либо животным, либо божеством».
То есть, тем же самым «сверхчеловеком» (олимпийцем), о котором философ говорит выше.
И там же Аристотель ставит точки над «i» касательно тех, кто живет в обществе, и кто живет вне его (без общества): «Человек, нашедший свое завершение, - совершеннейшее из живых существ, и, наоборот, человек, живущий вне закона и права, — наихудший из всех...».

А кто это – «наихудший»?
Это человек асоциальный.

Отступ. 4. 1.
Кстати, немудрено, что греки считали политику не «грязным делом» (каким она стала в РФ), а и «благородным делом благородных мужей», и высоким искусством (Платон: «царственное искусство»), и тонкой наукой. И, заметим, самой важной и самой нужной из всех наук.
Почему?

Потому что это для них «наука о высшем благе», каким является и общество, и те, блага, которые оно человеку предоставляет (начиная, хотя бы, с «высшей роскоши», по Экзюпери, то есть, «роскоши человеческого общения»).

Потому что все прочие науки объективно подчинены этой науке (политике), которая определяет их судьбу.
В частности, Аристотель писал своей книге «Никомахова Этика» об этом так: «Надо, вероятно, признать, что высшее благо относится к ведению важнейшей науки, которая главным образом и управляет. А такой представляется политика. Она ведь устанавливает, какие науки нужны в полисе, что и в каком объеме должен изучать каждый. Мы видим, что наиболее почитаемые умения, а именно умения в военачалии, хозяйствовании и красноречии — подчинены политике. А поскольку эта наука о полисе пользуется остальными науками как средствами и, кроме того, законодательно определяет, какие поступки следует совершать или от которых воздерживаться, то ее цель включает, видимо, цели других наук, а, следовательно, эта цель и будет высшим благом для людей вообще».

Тут можно добавить иной аргумент: а без этой науки (политики) нет общества, а если нет общества, то все науки или деградируют или теряют свой смысл. Иначе говоря, вдруг «оказывается», что «наука государству не нужна», на что обычно и жаловались у нас люди в 90-х годах, на что они и жалуются сейчас.

И не нужна она тут объективно, потому что нужна она обществу и, соответственно, «собственно государству», а если нет первого и, соответственно, второго, если «государство» - это немногие физические лица, правящие в асоциальности, то кому она тут нужна?

Никому.
Чтобы извлекать из недр природные ресурсы и продавать их, довольно и простых навыков.
Там, где по причине отсутствия главной науки – политики, нет общества, науки быть не может. А что б ею заниматься, люди едут, как известно, в другое место.

А это «другое место» им даже заранее помогает с переездом – ему–то наука очень даже нужна. Недаром же американский «Боинг» заключает трудовые контракты со студентами московского МАИ даже тогда, когда те учатся еще на третьем, а то и на втором курсе института («Новая газета», № 70, 2008 г.).

Так что, то, о чем писал Аристотель писал умозрительно, то уже на деле, эмпирически, доказала Россия – в разные периоды своего существования, и тогда, когда науки были нужны (в компартийное время), и тогда, когда они «оказались» не нужны (в не-политическое или олигархическое время).
И всё тут, заметим, очень логично (прим. 1).

Почему древние греки подразумевали под политикой и общение тоже?
Потому что иначе общество (polis) не построить, а общение ради построения общества – это и есть собственно политическая (полисная) деятельность, то есть, это и есть буквальная политика. И никакой иной политики древние греки не знали.

Отступ. 5.
Повторимся, но всё-таки.
Недаром название Аристотелевой книжки «Политика» буквально переводится как «Полисная», то есть, politika в древнегреческом языке – это прилагательное (прим. 2).
Так что, эту книгу Аристотеля, если быть совсем точными, нужно переводить так - «Полисная книга», то есть, книга «про полис» - как создавать общество (polis), как его организовывать, совершенствовать и пр.

Или можно сказать и так: эта книга буквально про политику, ибо политика, по Аристотелю, это и есть – «деятельность по созданию полиса» («полисная работа»).

4.
Вопрос: а что наличные «политики» Российской Федерации?
Они заняты именно этим – они инициируют общение социальных людей, налаживают его и развивают, создают общество – что общество городское, что общество российское?
Вопрос риторический. Нет, конечно.

Ведь они хотят только одного – стать псевдодепутатами в российских псевдопарламентах.
А псевдодепутаты («ложные депутаты», как бывают ложные опята) они потому, что «депутат», которого не контролируют - здесь, сейчас, постоянно – его избиратели, никаким депутатом не является в принципе.

А не контролируют они его потому, что контролировать - не могут.
А не могут они это делать потому, что это дело не для одиночки, а какой-либо социальной силы (клуба, объединения, союза, партии), могущей поставить своего депутата под контроль, взять его «в своё управление», они и не составляют, и даже цели такой перед собой не ставят.
Потому что для этого надо объединяться, договариваться, самоорганизовываться и прочее, а это асоциальным людям сделать крайне трудно, если не невозможно.
Потому и не объединяются – ни на уровне самой поставки такой задачи, ни на уровне (тем более) её исполнения.
И именно потому, что социальность у нас ментально-поведенческая, что и объясняет как первое «ни», так и второе.

5.
И тут впору перейти к выводу. И – поэтому?
И поэтому то, что в России называют политикой, никакой собственно политикой не является в принципе.

Отступ. 6.
И есть тут своя и внятная, и строгая, и грустная логика. Нет собственно политики - нет и не может быть «собственно государства». Как нет тут для него адекватного слова-термина. А как иначе?

А политика («настоящая» политика, «собственно политика») это именно то, что диктует здравый смысл, о чем толковали классики-политологи.
Политика – это создание социальности и общества.
Политика – это налаживание (для начала) общения с целью создания этой самой социальности и этого самого общества.

Вот это и предлагается делать – делать то, что сейчас и можно делать, и нужно делать, то есть, партию, где будет и общение, и социальность, и цель превращения этой партии в общество, пусть и ограниченное партийными рамками.
Предлагается делать то, что делать надо, и что в наличной России пока никто не делает.
А от этого неделания и все её известные проблемы.

6.
Понятно, что у «собственно политики», «настоящей политики» или политики просто (тут одно равно другому) есть и другие критерии. И это критерии можно приложить к тому, что предлагается делать, и таким образом проверить, является ли предлагаемая политика (политика создания социально-политической партии) «настоящей» и «правильной».

Например?
Например, тут могут быть такие критерии.

1). Какой существует классический критерий правильности (желательности) некой политики?
Известно. Это соответствие друг другу цели и средства. Они не должны, как минимум, противоречить друг другу, тем более, компрометировать друг друга. Они должны, как максимум, совпадать друг с другом – это уж и вовсе было бы идеальным.

А как обстоит дело в нашем случае?
Какая тут цель (у социально-политической партии)?

Цель–максимум – это решение главной проблемы страны – асоциальности, то есть, создание общества в стране. Цель-минимум (цель «стартовая») создание этого самого общества в пределах одной партии.

А какое тут средство?
Известно. Средство – создание партии как общества, как социальной структуры.
Как видим, цель и средство не то что не противоречат друг другу, но буквально совпадают друг с другом. Цель и средство тут – одно и то же.

2). Далее.
Что тут можно вспомнить еще «из классики» касательно соответствующих критериев?
Известно же. Тут тоже речь идет о непротиворечивости и, как идеале, о совпадении. Известно: общественное (общий интерес, объективный интерес страны) и личное (личный интерес) не должны противоречить друг другу, а лучше и идеально, так и совпадать друг с другом.

А как обстоит дело в нашем случае?
Объективный интерес страны состоит в том, что у неё должна быть социальность, общество и «политически организованное общество», то есть, «собственно государство». А для начала – у неё должен быть первичный социальный «кристалл», «остров социальности» - организованная социально-политическая сила, где развиваются социальные отношения (отношения взаимодействия, солидарности, кооперации, взаимопомощи, и т. д. и т. п.).

Личный - и объективный - интерес почти каждого человека, живущего в РФ, состоит в том, чтобы было в нем общество со своими внятными правилами, чтобы была в нем, как минимум, внятная социальная сила, которая могла играть роль этого, пока отсутствующего, общества.

Личный – и объективный, и субъективный – интерес каждого члена социально-политической партии состоит в том, чтобы решать свои личные проблемы, чтобы самореализоваться как можно более полнее.
Где и как ему это делать?
Конечно, удобнее всего – в рамках своей партии, которая создает среду наибольшего благоприятствования каждому своему члену, всячески помогает ему, и т. д. и т. п.

Таким образом, каждый партиец заинтересована в работе (взаимодействии) в своей партии, во всемерном её укреплении и усилении, в росте числа её членов и пр. А чем сильнее (крупнее и пр.) будет партия, тем легче будет удовлетворяться интерес каждого её члена, тем больше и сильнее будет «остров социальности» в ныне асоциальной России.
А последнее вполне отвечает её объективному и общему интересу.

Вывод?
От наличия и укрепления такой партии выигрывают и её члены, и просто «население», и сама страна.
Так что, и тут есть не только отсутствия противоречия, но и полное совпадение личного и общественного.

3). Можно тут привлечь и такой, например, критерий. Он менее известен, но он, надо думать, в данном случае не может не применяться.

О чем тут речь?
Это можно назвать и «преемственностью», и «восстановлением логики истории», и «восстановлением связи времен» (а это ведь всегда плохо, когда она распадается – еще и Гамлет о том весьма скорбел). Речь идет об усвоении опыта пошлого и использование того лучшего, что в нем было. А это общее желание, тут почти консенсус – «надо брать из прошлого лучшее и его использовать в настоящем». Конечно.

А прошлое в нашем случае – это советский опыт.
Как его использовать и что тут есть лучшее?
А лучшее тут – опыт партийного способа организации и людского множества и пространства. И он тут лучшее потому, что реально сработал, потому, что в асоциальной стране сделать «собственно государство» иначе, нежели посредством партии, нельзя. Это «лучшее» был забыто, и потому в России происходит то и так, что и как происходит (обратный пример – пример современного Китая, де-факто, Китая пост-коммунистического).

Что предлагается в нашем случае?
В нашем случае предлагает создание партии как средства создания социальности («малого общества», где развиваются социальные механизмы, связи и отношения).
А это и есть использование того лучшего, что было раньше, это и есть усвоение, освоение и использование советского опыта, к которому призывают некоторые политологи и всякие «вольные мыслители» уже многие годы.

Отступ. 7.
Скажут: а что же тут «худшее», что бы отбросим?
Известно. «Худшее» тут то, что это была не просто партия, создающая общество, но коммунистическая партия советского типа, заложница и своей архаичной идеологии, и своей идеологизированности, и известной догматичности, и прочего.
Это, понятно, предлагается в «светлое настоящее» не брать.

4). Кстати, объективно существует тут и такой критерий, как (скажем условно) «соответствие предлагаемой идеи лучшим устремлением лучших людей России».
В самом деле, ведь эти люди мечтали о лучшем, они искали – и самостоятельно – свои ответы на «проклятые вопросы» русской жизни, и делали это искренне. Ведь ясно, что сделанное ими имеет и свой смысл, и свою бесспорную ценность,и просто не может не быть использовано.

В самом деле, разве может быть так, чтобы, скажем, некто проводил некую политику, называл её «правильной», а она не имела бы ничего общего с тем, о чем писали, о чем мечтали далеко не последние люди своей страны?
Ясно, что в этом случае с этой «политикой» было бы явно что-то не в порядке.

А в нашем случае этого противоречия и нет. Напротив, налицо и совпадение, и творческое развитие. Что и быть должно - если «по уму», «по здравому смыслу» и пр., и пр. (прим. 3).

5). Можно использовать тут и такой еще критерий – посмотреть, создает та или иная политика силу или не создает.

О какой силе речь?
О той, которая тут единственно «считается», которая тут единственно и может быть – сила социальная.

Что она такое применительно к стране?
Это сплоченное и моральное общество, такое же ответственное сообщество, такая же правящая политическая сила (и, понятно, самое её наличие). Плюс, понятно, адекватность всех этих институтов, когда они решают именно те проблемы, которые объективно стоят перед страною, и, в первую голову, главную из них (в случае России – это понятно, проблема социальная, то есть, асоциальность страны).

А применительно к конкретному человеку – это, понятно, всё то же самое (ибо это в его объективных интересах) плюс наличие его, «своей», социальной силы, частью которой он, этот человек, является, которая ему всячески и во всем помогает.
И поэтому он многократно сильнее, чем скажем, просто «представитель населения», потому как для «не-начальника» в наличной России единственно реальный способ быть сильным – это быть частью Силы (организации).

Вопрос: создает ли привычная «политика» эту самую – социальную – силу, усиливает ли она человека и его страну?

Нет, она делает другое.
Она производит некие перемены в чиновстве (был один «мэр» - стал другой, был один «президент» - стал другой, та же история и с «депутатами»), а ни человека, ни его страну сильнее она ничуть не делает. Что, кстати, многое объясняет по части результатов такого рода «политики» (подробнее см. примечание 1. Почему слаба «окрепшая» Россия, почему русские «болтают» или «в чем сила, брат?»).

А предлагаемая политика (политика создания социальной силы, то есть, партии) делает как раз то, что должно делать – социальность в её конкретной организационной форме.
Налицо прямое соответствие критерию, означенному выше.

Отступ. 8.
Кстати, то, что в истинности самого этого критерия сомневаться не приходится, признают даже официозные «политологи», из тех, что консультируют Кремль или делали это в прошлом, как, например, Глеб Павловский (президент «Фонда эффективной политики). Что и показательно: нельзя ведь не признавать, что дважды два – четыре (прим. 4).

6). Какие тут могут быть еще критерии?
Правильная политика не должна быть кабинетной выдумкой, отвлеченной, тем более, заемной теорией? Правильная политика должна использовать и то хорошее, что есть и сейчас тоже (а не только в прошлом)?

А это тут и предлагается делать – использовать практику «малой социальности», которая существует у людей в России, благодаря которой они и выживают (кто выживает). Это их взаимодействие в малом кругу их личного общения по факту личного знакомства.

Что тут нового?
Только то, что партия берет эту практику как матрицу и делает её основой внутрипартийного социального взаимодействия (хотя бы потому, что эта модель поведения знакома и общепонятна). Просто раньше люди помогали друг другу по факту личного знакомства, теперь они будут это делать по факту членства в одной и той же партии (как «товарищи по партии»), той самой, заметим, опять же, что создана специально для того, чтобы её члены могли сотрудничать и всячески кооперироваться.

Так что, налицо сознательно развитие «живого творчества масс».
И никаких, заметим, сухих теорий и кабинетных придумок-фантазий.

7). Можно вспомнить и такой критерий - решает ли данная политика главную политическую проблему страны или нет?
Тут всё довольно очевидно. В одном случае - решает, а другом (в случае привычной «политики») не только не решает эту проблему, но и консервирует её, и паразитирует на ней. Мол, выбирайте меня «президентом», и я буду вам «настоящим государством» (всё равно у вас нет никакого).

8). И т. д. и т. п.
Можно поискать и прочие критерии, можно проверять ими правильность и «настоящесть» политики создания социально-политической партии (собственно политики), но результат будет тот же самый.
Что и немудрено: правильная политика всегда равна самой себе. Двух «правильных политик» быть не может. Она всегда одна.
Вот она, собственно, и предлагается.

*
ПРИМЕЧАНИЯ
Прим. 1.
Многие недоумевают: почему раньше, при «совке», когда всё было «неправильно», науки развилась, а сейчас, когда всё, вроде, стало «правильно», положение с наукой известно какое?

А всё логично. Ведь партийная главная наука (идеология компартии) твердила о «построении общества» (раз), о построении «общества будущего» (два), А какое «общество будущего» (онон же коммунистическое) может быть без науки?
Тем более, что строители этого общества особо упирали на то, что их идеология есть сугубо научная идеология?
Никакое.
Поэтому всевозможные науки компартия и старалась всячески развивать.

Скажут: а откуда тогда взялись эти многажды разоблаченные и вышученные «перегибы» (гонения на «лженауки» вроде генетики, кибернетики и пр.)?

А это тот самый случай, когда «исключение подтверждает правило».
В самом деле, стали бы партийные верхи бороться с какими-то науками (генетика и пр.) или их «извращениями», если бы они не были так «зациклены» на науках вообще и научности в частности, если б они не были так щепетильны по отношению к собственной научной состоятельности?

Известно, что «крайности сходятся»: порой избыточный интерес к наукам ведет к «местному» обезнаучиванию.

А что сейчас?
А сейчас никакой «главной науки» нет – ни политики, ни идеологии, лежащей в основе деятельности высшего чиновства РФ. Нет, иначе говоря, ответа на вопрос, какое общество строится, да и кто его, собственно, строит, зачем строит, как строит и т. д. и т. п.
А если нет «главной науки», нет, соответственно, и всех прочих.

А зачем они массам – «чиновным» и нет?
Они им объективно ни к чему, если массы успешно (пока) кормятся нефтью, газом и деньгами от них.

Конечно, тут мы опускаем тот случай, когда кому-то из добрых знакомых правящих лиц очень хочется заниматься той или иной наукой (а попутно и бизнесом, понятно).
Пример тому - давний питерский знакомый Путина Михаил Ковальчук, который очень увлекается «нанотехнологиями» и все уши Путину прожужжал: надо, мол, развивать их, деньги на них давать и т. д. Ну, и дали таки ему «денег», пусть осваивает, раз хочет, раз в это дело верит. Почему нет?
Потому как, опять же, для пиара польза - чтоб «оппозиция» не слишком уж разорялась (видите, вот же ж - «государство заботится о науке и инновациях»), чтоб перед «заграницей» не было стыдно (знаем, наука – это важно, развиваем и пр.).

Прим. 2.
Кстати, память о происхождении слова «политика» во многих языках вполне сохранилась, и там она звучит именно как прилагательное. Например, во французском.
Здесь есть слово politique – по форме типичное французское прилагательное. И оно имеет сразу три значения. А именно: 1). «политический», 2). «политика» и 3). «политик».
В первом варианте, как видим, это слово есть прилагательное и по сути, и по форме. Налицо прямой привет из Древней Греции.

Прим. 3.
В самом деле, разве «лучшие люди России» не думали о социальности, не хотели её, не искали к ней путей?
И думали, и хотели, и искали.

1). Например, Лев Толстой думал о соединении «лучших». По-своему, конечно, но всё-таки.

Так, Пьер Безухов в его романе «Война и мир» делится с Наташей Ростовой своим открытием (то есть, открытием, конечно, самого Толстого). Он полагает, что нашел способ преодолеть известные ему несовершенства в русской жизни. Он говорит: «…Все мысли, которые имеют огромные последствия, - всегда просты. Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто».

Понятно, что это не «просто», а «слишком просто», а также наивно, общо и т. д.
Понятно, что людям мало быть честными, чтобы соединиться между собою – это могут сделать только люди социальные.

Понятно, что честность тут не главное, главное – социальность, но направление мысли тут самое что ни на есть бесспорное. Тем более, что одно другому тут не противоречит, а, напротив, социальность прямо включает в себя и честность.
Ибо социальность тут более обширное понятие, чем просто честность (когда люди ложки со стола не воруют).
Всё это понятно.
Но направление толстовской мысли тут очень верное.

2). Например, разве Достоевский, который столько толковал о «почве» и прочем, не мечтал в то же время об «европейскости», что есть, социальности?
Именно об этом он и говорил.

И выражал он свою мечту словами, звучащими очень актуально. Еще тогда, в те годы, он говорил о том, что Европа превращается в «кладбище», многое из её наследия умирает (что современность и показывает). Но, говорил он же, есть то главное, которое можно и должно перенести на русскую же почву. Это главное он называет «священным камнями Европы».

Эта та самая социальность, та самая цивилизованность, которые суть одно и то же.
Так, Версилов в его романе «Подросток» говорит: «Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия... О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!».

3). Например, разве Есенин и Блок не хотели того же – социальности (пусть и именуя её по своему, сугубо поэтически)?

Так, Блок в своем дневнике записывает 4 января 1918 года то важное, что запомнилось ему из сказанного Есениным, что нашло отклик и в блоковой душе: «О чем вчера говорил Есенин (у меня)». И среди прочего: «Щит между людьми. Революция должна снять эти щиты». И позднее (март 1918 года) он записывает в тот же дневник уже собственную мысль, но о том же самом: «Революция – это: я – не один, а мы».
И эту же мысль он выражает в стихотворной форме:

И всё уж не моё, а наше,
И с миром утвердилась связь.

Это отчасти объясняет тот странный «парадокс», который обычно смущает современных русских интеллигентов: как мог певец Прекрасной Дамы принять эту революцию?
А вот так и мог. И мог только так.
Потому что искал он в революции именно это. И думал, что нашел.

4). Например, разве публицист Иван Ильин писал и думал не о социальности?
Именно о ней он и говорит в своей статье «Социальность или социализм?», где предлагает своему читателю не путать её с модным тогда «социализмом». Там он пишет: «Социальность» - это живая справедливость и живое братство людей; и потому всякое установление, всякий порядок, всякий закон, от которых жизнь становится справедливее и братство крепнет, – «социальны».

И далее: «Понятно, что первое условие «социальности» – это бережное отношение к человеческой личности: к ее достоинству, к ее свободе. Порабощение и унижение человека исключает «социальность», ибо социальность есть состояние духа и порядок духовной жизни; говорить о социальности, унижая человека, делая его рабом – нелепо и лицемерно. Сытые холопы остаются холопами; роскошно одетые и в комфорте живущие рабы не перестают быть рабами и становятся тупыми, развратными и самодовольными рабами. Режим угроз, страха, доносов, шпионажа, лести и лжи никогда не будет социален, несмотря ни на какую возможную «сытость». Человеку нужны, прежде всего,– достоинство и свобода; свобода убеждений, веры, инициативы, труда и творчества. Только достойный и свободный человек может осуществить живую справедливость и живое братство. Рабы и тираны всегда будут хотеть другого и проводить в жизнь обратное».

И вывод Ильина:
«Итак, «социальность» есть цель и задача государственного строя, создаваемого по слову Аристотеля, «ради прекрасной жизни».

Кстати, это ильинское указание на разницу между «социализмом» и социальностью само по себе есть хороший ответ на многие новейшие «русские вопросы» (прим. 3.1).

5). Например, разве писатель Василий Розанов хотел не того же?
Он видел, что нет у русских не то что политической, но и бытовой социальности, говорил, что надо русским ей учиться - хотя бы, для начала, на самом бытовом уровне.

Так, в книге «Опавшие листья» («второго короб») он пишет:
«Дочь курсистка. У нее подруги. Разговоры, шепоты, надежды… Мы «будем то–то», мы «этого ни за что не будем»… «Согласимся»… «Не согласимся»…
Все – перед ледяной прорубью, и никто им этого не скажет: «Едва вы выйдете за волшебный круг Курсов, получив в руки бумажку «об окончании», – как не встретите никого, ни одной руки, ни одного лица, ни одного учреждения, службы, где бы отворилась дверь и вам сказали: «Ты нам нужна».

И этот ледяной холод – «никому не нужно» – заморозит ваc и, может быть, убьет многих […]. Отчего вы теперь же, на «Курсах», не союзитесь, не обдумываете, не заготовляете службы, работы? У евреев всё как–то «выходит»: «родственники» и «пока подежурь в лавочке». «Поучи» бесчисленных детей. У русских – ничего. Ни лавки. Ни родных. Ни детей. Кроме отвлеченного «поступить бы на службу». На что услышишь роковое «нет вакансий».
Конец цитаты.

Эта розановская мысль показалась уже сегодняшнему автору, Дмитрию Галковскому, настолько актуальной, что он предлагает «учить» её, как дети учат таблицу умножения. Он пишет в своем «Бесконечном тупике», что этот розановский текст «надо бы русским на обложках тетрадей печатать вместо таблицы умножения и дурацких «уставов». Как вкладыш к студенческим билетам распространять».

6). Например, религиозные люди тут могут и Серафима Саровского вспомнить. Разве его известное «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи» - не о том же самом?

Тот самый случай. Человек в своем обществе, в партии, устроенной как «Общество Взаимодействия», «спасается» сам – решает своим проблемы, а в то же время он и другим подает и пример, как это можно делать, как можно жить иначе или «параллельно» (и здесь, и сейчас), как можно главную – социальную - проблему своей страны решать. А делает он это, создавая в ней «остров социальности» или «социальное ядро».

7). Например, разве Пушкин, то самое «наше всё», не созвучен идее создания в России общества, не равного «населению» (тем более, всему), создания социальности и ограждения её (рамками партии) от асоциальности?
Вполне созвучен.

Тем более, что и идея общества, и идея буквально ограждения– были теми самыми идеями, к которым приходит поздний и зрелый Пушкин. Это, по сути, итог и завершение его политической эволюции именно как политика или политического мыслителя (подробнее см. приложение 3 к части 8. Пушкинский довод в пользу социально-политической партии или Пушкин как самый актуальный политик сегодняшней России ).

Прим. 3.1.
Например, многие недоумевают: какое странное дело. Вот вроде бы всё уже объяснили людям про «социализм», да и сами они помнят его неудобства (дефициты, очереди и пр.), а вот, нет-нет, да кто-то и скажет (даже тот, кто тогда даже и не жил): «А всё–таки раньше было лучше…». Получается, что люди жалеют о «социализме».
Вопрос: почему? Они что – так уж идеологически ориентированы (коммунисты интуитивные)?

Нет, конечно.
Люди, обращаясь к своему прошлому, жалеют вовсе не о «социализме» и. тем более, мифической «советской власти».
Он жалеют о социальности, пусть и в её компартийной версии. Тут происходит то же самое, что и «сталинистами» которые, вроде бы, тоскуя по Сталину («Эх, Сталина на них нет…»), тоскуют вовсе не по «сталинизму» (как его ни понимай), равно как и по «коммунизму» и «советизму» вообще.

Они тоскуют об элементарном – о «собственно государстве» (пусть. Опять же, и партийной в его версии), об его умении ставить перед собой цели и добиваться их, о «политической воле» (которой в РФ вечно не хватает), о «порядке» (когда закона боятся и «начальники», пусть и не самые высшие). И т. д. и т. п.

Вопрос: а почему они тогда говорят о «социализме», мол, тогда, при нем, было хорошо?
А потому, что иного языка они просто не знают, и чувств своих адекватно выразить не могут – «улица корчится безъязыкая».
Поэтому они говорят привычными им словами – теми, которые они единственно знают, и еще со школьной скамьи, которыми говорит с ними телевизор, радио и пр.

Поэтому они говорят «раньше», «при советской власти», «при Сталине» и т. п. и т. д. Это тот самый cлучай, когда всё получается строго по Тютчеву: «Слово изреченное есть ложь».
Конечно, ложь.

Потому что тут речь идет о социальности.
Вот де-факто о ней и говорят люди так, как говорят, в хорошо известных формулах и вариантах - «раньше был порядок», «раньше люди были, как люди, а сейчас озверели», «раньше была уверенность в завтрашнем дне» и пр., и пр.
А это не «раньше». Это - социальность. Пусть и такая, какая она была (сейчас-то никакой нет, кроме бытовой?). Вот об этом тут речь.

Прим. 4.
В 2006 году один из «политологических» сайтов в РФ затеял дискуссию о состоянии политологии в России. Павловский на неё откликнулся, разместив там (30.11.2006) статью «В ожидании дисциплины». Смысл статьи - никакая политология в России пока не родилась. А попутно автор сказал кое-что и о наличной «политике» тоже, которая, по его признанию, также имеет весьма условный характер.

А что такое другая, «безусловная» политика?
Павловский: «Политика — есть создание, применение и возрастание сил, а не обмен обессиливающими подозрениями. […]. Мы негодуем на бессилие достойных, на несправедливую и неправомерную силу, наконец, на непринятие сильных мер. Мы сами хотим усилиться и требуем шанса на это. Даже садизм русской оппозиции, вечно голодный и рыщущий в поисках жертвы, одержимый порнографическими фантазиями — «ах, что мы с ними сделаем, за то, как они с нами…!» объясним ненахождением силы и неспособностью к усилению. Рессентимент (с иностранного: «злоба от…», «досада от..» - В. С. ) бессилия изобретает небывалые муки для сильных, вместо того чтобы изобрести свою силу. Но силой не делятся, силы не вычитаются одна из другой, а возрастают и превосходят одна другую в свободной, то есть властной (выделено самим Павловским. – В. С. ) игре. Ее-то именуют политикой».
Конец цитаты.

О чем и речь.
Сказана Павловским сущая банальность, конечно (день несет с собой свет, ночь – тьму, а политика порождает силу), но, судя по полемической задиристости текста, эту немудрящую мысль он и сам на письме формулирует впервые, и делает это с явным пониманием того, что и для его аудитории она будет некой новацией-откровением.

Что делать, в России политику толкуют иначе - это-де перемены в «начальстве», «рокировочки» и прочие его дела и хлопоты, но точно не то, что на самом деле является политикой.
Отсюда и эта запальчивость, понятная в человеке, когда он слышит, как черное именуют белым.