Вадим
Серов
координатор оргкомитета
социальной партии

Приложение 7. 7 к гл. 2.
Чем нам всё-таки симпатичны декабристы

1.
Можно сказать, что декабристам весьма не повезло с их адекватной оценкой, то есть, пониманием их намерений и мотивов. .
Вечно им предъявлялись и предъявляются какие-то претензии.

Так, в компартийное время их, с легкой руки Ленина, винили в отрыве от народа и слабой, соответственно, революционности: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа». И т. д.
Так, в посткомпартийное (безгосударственное, чиновное или олигархическое) время, когда вошел в моду монархизм (как реакция на недавний «коммунизм»), их стали винить, понятно, в обратном – в революционности, в утопизме и (и это самое страшное в период охранительных настроений - когда все лелеют «стабильность», когда все стали монархистами и царя именуют уважительно «государем», и пр., и пр.) в желании покуситься на «святое» - на «власть государя».

А менее «политизированные» люди, люди практичные, так и просто их «не понимают», винят их просто в «неэффективности» - вышли, мол, власть брать, а не взяли (хотя чего бы проще-то – сам Николай I потом искренне дивился, чего его тогда не «пристрелили»), колебались, теряли время и в, вообще, неясно, «чего хотели–то» (на Сенатскую-то площадь-то выходили – зачем?).

Что ж выходит?
Именно это: выходит, что декабристы виноваты перед всеми и всегда.

2.
Но что тут примечательно?
Всё-таки, видно, есть нечто такое в этих людях, что делает их лично очень симпатичными и привлекательными – даже для тех, кто их осуждает.
Ну, вот «есть в них что-то».
Вопрос: что?

3.
Думается, ответ тут таков: они привлекают тем, что они де-факто хотели сыграть роль ответственного Сообщества в России – того, чего не было раньше, того, что не случилось позже в царское время, того, что едва не стало фактом тогда, в 1825 году.

Ведь чего они хотели – личной выгоды (власти для себя, денег, «богачества»)?
Нет, и это признавали и сами их хулители в те же годы. И прямо даже недоумевали по этому поводу. И все эти недоумения тогда и суммировал, и оформил даже в стихотворных строках граф Ростопчин, известный тогдашний острослов. И эти строки тогда стали широко известны, а именно:

В Европе сапожник, чтоб барином стать, бунтует – понятное дело.
У нас революцию делает знать – в сапожники, что ль, захотела?

Тут и разница, кстати, между декабристами и их братьями по классу. Эти «братья» мыслили как простые потребители (челны «высшего общества потребления»), рассуждали в формате личной выгоды, декабристы – нет. Точнее, их личной заботой стала забота об объективном интересе России.

Чего хотели декабристы конкретно?
Известно: они хотели немедленной отмены крепостного права, чтобы одни русские не владели другими русскими как рабами. И такой отмены, чтобы она была эффективной, чтобы она умиротворяло государство, а не порождала новых крестьянских волнений.

Известно: они хотели, чтобы «хорошие дворяне» (как говорил Пушкин), то есть, люди, чувствовавшие себя лично ответственными за свою страну, свободно сотрудничали с верховным правителем России (президентом ли, императором ли) в её обустройстве, а не превращались бы в «тупых» чиновников», «тупо» делающих то, что «начальник приказал».
Они хотели, чтобы ответственное дворянство сотрудничало со своим суверенно свободно и на основе взаимной договоренностей, как это было некогда между рыцарями и их королем, но, понятно, в современных формах, уже привычных XIX веку, то есть, в форме представительного правления, хотя бы и «чисто» дворянского.

Отступ. 1.
И потому, кстати, «декабристски настроенный» генерал Михаил Федорович Орлов, основатель «Орден русских рыцарей», первого тайного общества в стране, по его же признанию на следствии («я первый задумал в России план тайного общества»), выступал за создание представительной власти, хотя и «дворянского содержания». То есть, она должны была быть сообразной со спецификой тогдашней России, ибо сформировавшегося третьего сословия в России не было. И эта власть, по мысли Орлова, должна была состоять из палаты, куда вошли бы 442 дворянина и 221 «вельможа».
Последнее – это термин Орлова, который, видимо, так хотел перевести на русский язык английского «пэра».

Почему всего этого хотели декабристы?
Потому что они были уверены, что такое «развитие» России, когда один приказывает, а все прочие лишь выполняют приказанное, и «не рассуждая», когда де-факто отменяются сословия и все уравниваются перед царем в равном рабстве, ведет русскую монархию к вырождению.

Потому что собственно монархия – это монарх и аристократия, сосуществующие на основе взаимных «обязательств чести» и соуправляющие страною.
А когда этого нет, когда есть верховный властитель и его подчиненные, то это уже не монархия. Это есть буквальное вырождение монархии – её изживание самой себя через отмену её самой идеи. А идея тут проста: демократия без дворянства, без его лучшей (ответственной) части существовать не может. Монархия – это «симфония» суверена и дворянства, регулируемая взаимными условиями и «правилами чести».
А честь (как бы наивно или пафосно это слово тут ни звучало для современного русского уха) есть основа основ собственно монархии (см. Монтескье и др.)

А ситуация, когда есть один лишь правитель и только его подчиненные, его «рабы», пользующиеся единственным своим правом, «правом на бесчестье» (Достоевский) - это в принципе не монархия. Не европейская, по крайней мере, монархия в её собственном смысле слова.

Это есть то, что Пушкин в этом случае называл «дряблым деспотизмом». И именно «дряблым», потому что сам деспот может быть силен как угодно, может владеть всем и вся, но сама страна сильной от этого не становится. Она, напротив, слабеет.

Именно: деспотизм неизбежно ведет к ослаблению «государства» (монархии) и руководимой им страны. Что наглядно показал финал правления Николая I (Крымская война и ошеломительно-унизительное в ней поражение России).
Именно: деспотизм (подчеркнем, не жестокая монархия, что тут разумеют обычно под словом «деспотизм», но именно выродившаяся монархия, лишенная ответственного и дееспособного дворянства) неизбежно ведет и к бунтам, и к революции – и с самыми непредсказуемыми последствиями и «движущими силами»). Что спустя 50 лет наглядно показал финал правления уже Николая II (русско-японская война, мировая война, последовавшие за ними революции и крушение русского «государства», то есть, выродившейся монархии).

То есть, почему всего этого хотели декабристы?
Потому что они не хотели ни ослабления своей страны, вызванной деградацией монархии, ни неизбежных в этих условиях бунтов и революций.

Такой вот парадокс: выступая против абсолютного монарха (в чем их обвиняют нынешние «царисты» как «демократического», так и «патриотического» разливов – на царя-батюшку-де руку подняли, на его суверенную волю), за конституционную монархию, они хотели спасения и её. И управляемой ею страны. Напротив, Николай и его сторонники, борясь с этой «революцией», выступая, как они искрнее полагали, за «усиления государства», де-факто её разрушали, вели под него «подкоп», который и закончился известным взрывом.
И такое разрушения начал еще Петр I, продолжил Павел I, а его сыновья и внуки довершили дело.

Потому что «усиление государства», понимаемое как усиление его верховного правителя, просто не могло не закончиться ослаблением этого «государства». И «августейшее» пренебрежение тем сословием, которое объективно являлось опорой монархии, его уравнивание в рабстве со всеми прочими (пресловутое «нивелляторство»), тут, конечно, сыграло свою роль.

Как известно, царь Николай I до конца своей жизни не мог преодолеть недоверия к русскому родовитому дворянству, слишком склонного, по его мнению, «рассуждать», вместо того, что просто «повиноваться» (прим. 1).
Отсюда и его понятная любовь к немцам (прим. 2), отсюда и его намерение создать «свою команду» - из чиновников-исполнителей, которые видели свой долг в том, что просто исполнять монаршью волю и не «умничать».

Была ли эффективна такая замена?
Нет, конечно. Дворянство, превратившееся в пирамиду чиновников, перестало быть сознательной опорой престола, а стало «наемниками» (по Пушкину), служащими лишь за деньги, а не по долгу или «по душе». И служащее там, где прикажут, и так, как прикажут.
А такое служение по определению не может быть эффективным.

Тем более, что у царя Николая I, как известно, была привычка приставлять людей не к тому делу, которому они был обучены или чувствовали призвание, но к тому, о каком они не имели ни малейшего понятия (чтобы «не заносились», чтобы «не умничали», чтобы чувствовали себя ущербными и от царя зависимыми (прим. 3). Вот и вышло, что российские императоры, укрепляя (по их разумению) своё «государство», де-факто вели под него «подкоп».

Отступ. 2.
И «подкоп» тут, кстати, есть слово не придуманное.
Это тот термин, которым пользовался сам глава тайной полиции при Александре I Яков Иванович Санглен (де Санглен). Уж кому-кому, а ему «по должности» надо было думать об укреплении «власти» в России.
Что стало продуктом этих дум?

Так, в своих мемуарах «Записки — не для современников» он писал, в частности, об отце Николая I следующее: «Павел хотел сильно укрепить самодержавие, но поступками своими подкапывал под оное. Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря, научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно. Это был чистый подкоп, ибо без этого различия самодержавие удержаться не может.
Он нам дан был или слишком рано, или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословили бы его царствование…».
Конец цитаты.

Словом, как есть «подкоп».
По сути, одной заключен в одной лишь символической фразе Павла I: «Сказать графу Панину […], что он не что иное, как инструмент».
А Панин и другие дворяне логично хотели думать о себе иначе.

Как видим, непонимание сути своего «государства» мешало русской «власти» прежде, мешает оно ей и сейчас.

4.
Правы были декабристы в своих опасениях?
Правы вполне.

Потому как «команда», собранная вокруг себя царской властью, объективно не могла быть хорошей.
Потому как всякий «не рассуждающий» наемник всегда хуже ответственного сотрудника, единомышленника и хозяина.
Потому всё и кончилось так, как кончилось.

Отступ. 3.
Об этом, собственно, и написал – уже в канун русских революций – Василий Розанов в своей книге «Сахарна» в одной из своих заметок-озарений. Суть его заметки-озарения проста: чиновничья «команда» – негодна (и это есть органичный порок российского самодержавия), а та «команда», которая начала приобретать всё большее влияние на русские умы (либеральная интеллигенция), оказалась ничем не лучше первой.
А «настоящей» команды, составленной из ответственных, сильных и умных людей, в России нет. Отчего и беды.

А именно (цитата): «Нет команды.
(суть России).
Команда какая-то рыхлая, дряхлая.
Во времена Николая она была неумная, но твердая. Однако «неумная» - отразилось слабостью. Кто не умен, в конце концов, делается слаб.
С 1855-56 - кризис. Анархия и Гоголь. Вместо осторожности - безумие. В холодной и голодной России «мы зато будем строить фаланстеры». «Община и ypa» - «утрем нос миру».
Турецкая война 77-го года впервые показала уже воочию для Европы слабость России. Дотоле разбивавшая Турцию, как «драла за уши мальчишку», Россия едва может справиться с Турцией. Турки при трех Плевнах наносят русским поражения, какие во время всей войны русские не могли ни разу и нигде нанести туркам. По существу дела Россия оказалась, конечно, громаднее Турции, но турки - более «мастерами битв», чем русские. Турецкая война была страшным обнаружением государственного ничтожества России.
Именно, «ничтожества» - меньше термина нельзя взять.
Государи начали бояться всякого столкновения с Европой, они чувствовали, что при всяком крупном столкновении Россия проиграет.
Боялись даже Австрии. Германии трепетали.
Японская война «облупила яичко». Оно оказалось протухлым».

Как известно, крепостное право было отменено в 1861 году, но условно-половинчато. Таким образом, хотя рабы были отпущены на волю, но крестьянский вопрос в России решен не был вовсе. И недаром позже крестьяне, одетые в солдатские шинели, стали главной фактором как Февральской революции, так и Октябрьского переворота.

Как известно, самодержавие именно выродилось и, выродившись, де-факто пало само. «Короля играет свита», как известно. А где тут была свита – ответственная за свою страну и подающая пример достойного поведения русская родовая аристократия?
Её просто не было. Что в итоге?

В итоге царь остался один на один со своим «населением».
В итоге российского государство воплотилось в одном-единственном человеке – своем государе Николае Романове. И когда тот «выбежал» из-под этой государственной громады, отрекшись от престола, то эта громада государства и рухнула – мгновенно, в тот же самый день.

Выходит, декабристы были безусловно правы, когда хотели не допустить превращения дворян ко всему безразличных чиновников, служащих лишь за деньги, а государя-императора – в уже невозможного в Новое время «царя-самодержца», формально правящего в одиночку. А поскольку в одиночку нельзя править уже чисто физически, то вокруг такого единоличного самодержца всегда и неизбежно появляются не только безответственные «наемники», но и всякого рода проходимцы и мутные личности. Чему последние дни династии Романовых были яркой иллюстрацией – «придворная камарилья», «министерская чехарда», «распутинщина», и пр.

5.
То есть, чем нам бессознательно симпатичны декабристы (вот не знаем чем, «а что-то в них есть» или «было»)?
А тем, что они были практически первыми, кто попытался в России стать ответственным Сообществом. Они хотели выступить объективными хранителями объективных интересов России, хотели реализовать – понятно, по мере своих сил и разумения – интересы её развития.
Да, конечно, это у них не получилось.
Да, конечно, они были «неэффективны», нерешительны, а их цели – непонятны широкой публике.
Да, коненчо, отдельные проекты нового «обустройства» России были утопичны.
Да, конечно, «вменить» им можно еще много чего. Конечно.

Но всё-таки.
Но всё-таки, они, как это говорится в американских фильмах, «хоть попытались».
Они хоть попытались быть ответственным Сообществом.
Тем они и симпатичны.

*
ПРИМЕЧАНИЯ
Прим. 1.
Одна из письменных резолюций императора Николая I (от 22 марта 1849 года на записке графа С. С. Уварова по поводу сомнительной журнальной статьи об университетах): «Ни хвалить, ни бранить наши правительственные учреждения […] не согласно с достоинством правительства. […]. Должно повиноваться, а рассуждения свои держать про себя».

Прим. 2.
А «любовь к немцам» русских императоров и понятна, и объективно закономерна. Ведь нет у немца в русском обществе опоры – он же немец. Он зависит только от царя.
И поэтому он всеми силами и сам старается быть ему лично преданным, и царь от него ждет того же. Главное тут именно она - личная апреданность (что знакомо и по нынешним реалиям, по которым живет нынешнее чиновство России).
А Россия?
А сама Россия для немца лишь поле, на котором он показывает свою верность царю. Сама по себе она ему неинтересна.

Отсюда и родились известные фразы-символы такого – «наемнического» - отношения к стране как немцев, так и тех русских, что в личной преданности к императору почти сравнялись с первыми. Отсюда родилось и ироническое же отношение к такому отношению.
И уже неважно, документально подтвержденные это фразы или апокрифы.
Главное тут то, что так могло «сказаться», ибо были для таких речений все основания.

Так, министр финансов при Николае I граф Егор Францевич Канкрин говорит: «Я министр финансов не России, а русского императора» (из дневника А. В. Никитенко, запись от 3 января 1858 года).
Так, министр иностранных дел при Николае I граф Карл Васильевич Нессельроде (так не выучивший толком русский) говорит, возражая князю Александру Горчакову (пушкинскому однокашнику): «Мы знаем только одного царя, нам дела нет до России» («Русская старина», 1883 г., № 10. стр. 168).
Так, военный министр при Александре I граф Алексей Андреевич Аракчеев (он о себе же и не без гордости: «истинно-русский новгородский неученый дворянин») в начале войны (июль 1812 года) говорит: «Что мне до Отечества! Скажите мне, не в опасности ли государь?».
Так, генерал Алексей Петрович Ермолов, отличившийся в Кульмском сражении, говорит Александру I, по легенде, следующее: «Произведите меня в немцы, Ваше Величество!».
Так-де генерал ответил на царский вопрос, какой награды он себе желает за «славное дело», так-де он иронизировал над германофилией русской «власти» (мол, выше чина «немец» в России нет).
И т. д. и т. п.

Прим. 3.
Генерал Ермолов о Николае I: «Вот если я пред кем колени преклоню, то это пред незабвенным: ведь можно же было когда-нибудь ошибиться, нет, он уж всегда как раз попадал на неспособного человека, когда призывал его на какое бы то ни было место».

То есть, покоритель Кавказа тут иронизирует над тем, что царь всегда безошибочно делал ошибочный выбор.
Но это не было ошибкой.
Это была сознательная «кадровая политика». Царю были нужны исполнители его монаршей воли, а не «умники». Вот он не-умников и назначал: чем менее способен человек к своему делу, тем легче ему будет делать то, что прикажут. Это будет для него самым естественным делом.
Так что, всё логично.