Вадим
Серов
координатор оргкомитета
социальной партии

А в Англии потомок известного полководца герцога Мальборо сэр Уинстон Черчилль стал и членом парламента, и премьер-министром, выигравшим свою войну с Гитлером. И в это уже в безусловно демократической Англии, где тот же Черчилль пел свои хвалы (хотя и отчасти в ироническом ключе) той же демократии, вроде, «демократия – наихудшая форма правления, если не считать всех остальных» и пр. (см. примечание 2. 3. 1. к гл. 4 ).
Что это?
Как раз то, о чем и говорил Пушкин – «демократическое правление» (аристократии).

А с «государством» (монархией) еще проще. Поскольку классический монарх (каким претендовали быть русские цари, вплоть – и особенно – до последнего, Николая II) хочет уравнять всех в бесправии, во всеобщем и равном ему подчинении, то своих прав (в первую голову права на личную честь) лишаются все, значит, и дворяне.
В итоге рабами становятся все: a=b, холоп добровольный = холоп вынужденный. Получается именно то, о чем уже во время Пушкина с грустью писали его современники (прим. 3).

И все эти и многие другие пушкинской мысли сводятся к одной – «ограждение».
Люди чести должны быть ограждены от людей сознательного бесчестия. Не все должны быть чиновниками, служащими своей стране за деньги или «наемниками», как называл таких людей Пушкин.
Должны быть в стране люди, служащие ей по праву её хозяина.

4.
Так вот, вопрос: актуален ли для наличной России такой Пушкин, Пушкин как политический мыслитель, который, кстати, в России практически неизвестен – хотя бы потому, что в обороте наличной «политической мысли» он отсутствует, а в быту «работает» тем самым «Пушкиным», который служит классическим символом полной непричастности к тому, что здесь и сейчас, то есть, символом совершенной неактуальности самого себя (такой вот парадокс)?

Безусловно.
Чтоб в том убедиться, довольно сравнить такого Пушкина с тем мыслителем, в чьей актуальности ну уж точно никто не сомневается, кто является популярным источником всевозможных цитат и ссылок, то есть, с испанцем Ортегой-и-Гассетом. Недаром ведь последний считается основоположником теории масс, и теории элит, словом, тем, кто первым внятно заговорил об отношениях между большинством и «примерным меньшинством».

И совпадений будет много. Хотя бы в понимании этими людьми роли истинной аристократии в Испании и России.
Недаром Ортега-и-Гассет сравнивает Россию и Испанию в своей книге «Бесхребетная Испания», и пишет там, что «при всех различиях их сближает то, что обе страны […] всегда испытывали недостаток в выдающихся личностях». Тех самых, что, по словам того же автора, образуют «примерное меньшинство».
А что это такое, как не пушкинское «хорошее дворянство», которое по словам же Пушкина, и само «учится чести», и показывает всем прочим людям, кто этой самой чести учен не был, пример достойного поведения (прим. 2)?
Именно оно.
Налицо полное совпадение, налицо одна и та же мысль, лишь по-разному сформулированная.

Недаром, кстати, тот же Ортега-и-Гассет пишет о своем «примерном» или «избранном меньшинстве» так, как Пушкин до него писал о русском «хорошем дворянстве», говоря, что его доля в формальном дворянстве падает, а влияние на русскую жизнь, соответственно, уменьшается – с самыми печальными для неё последствиями.

Так вот, Ортега-и-Гассет пишет в своей «Бесхребетной Испании» ровно о том же, когда сравнивает Испанию и Россию. А последняя, отмечает испанец, представляет собою «могучее народное тело, над которым едва подрагивает крошечная детская головка. Разумеется, некое избранное меньшинство имело положительное влияние на жизнь русских, но по малочисленности ему так и не удалось справиться с необъятной народной плазмой. Вот откуда аморфность, расплывчатость, закоренелый примитивизм русских людей».

Это звучит, конечно, обидно, но об «испанских людях» этот автор говорит не менее резко («отсутствие лучших», «убожество избранных меньшинств» и т. п.). Он ведь говорит именно о сходстве Испании и России. О сходстве.

И, заметим, такие параллели между Пушкиным и «официально признанным актуальным» Ортегой-и-Гассетом можно длить и дальше.
Ну, например, они одинаково понимают феодализм, они отмечают, что его не было – ни в России, ни в Испании. Почему не было?

Потому что они эту «формацию» разумели, понятно, не по-марксистски (то есть, совершенно «ненаучно» для современного русского массового человека), а, скажем так, цивилизационно. Или социально, в конечном счете.
Так вот, феодализм для них – это в первую голову история роста чувства собственного достоинства или чести у людей, их ответственности как свободы, и наоборот (свобода – это ответственность прежде всего, недаром нет человека более безответственного, чем раб), это появление такой ключевой для феодализма фигуры, как рыцарь – лично свободный и потому вооруженный человек (как известно, только рабам и покоренным народам запрещается носить оружие), который реализует своего право на свою землю по праву и её хозяина, и её «отвоевателя» (от мавров, от других рыцарей, и пр.).

Как писал о таком, рыцарском самосознании Ортега-и-Гассет?
Так, говоря при этом от в первого лица, как бы за рыцаря: «Я владею этой землей по праву воина, который сам её завоевал, и, если надо, вновь готов биться за неё в жестоком сражении».
И уже от себя Ортега-и-Гассет заключает: «Именно это мироощущение я называю феодализмом».

Ему вторит Пушкин: «Феодализма у нас не было – и тем хуже» (его замечания на «Историю русского народа» Николая Полевого»), «рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами» (статья «О ничтожестве литературы русской») и т. д.
И он же пишет, почему «феодализма у нас не было», а именно: «Феодализм мог бы... развиться, как первый шаг учреждений независимости (общины были второй), но он не успел. Он рассеялся во времена татар, был подавлен Иваном III, гоним, истребляем Иваном IV...».
И т. д. и т. п.

5.
Вопрос: является ли Пушкин самым актуальным русским политиком?
Именно. Он-то точно – «и сейчас живее всех живых».
Почему?

Ну, хотя бы потому, что он думал о том, что и сейчас заботит очень многих, как в большом, так и в малом, в «отдельных направлениях мысли».
Ну, например. Так, в его рабочих бумагах есть такая запись (так обычно записывают мысль, чтобы обдумать её потом): «Stabilite — premiere condition du bonheur publique. Comment s'accommode-t-elle avec la perfectibilite indefinie?». В переводе эта мысль звучит так: «Стабильность - первое условие общественного благополучия. Как она согласуется с непрерывным совершенствованием?».

Так вот, разве не об этом думают сейчас нынешние русские люди?
Об этом.
Другое дело, конечно, к каким выводам они приходят, как они её понимают, в чем, точнее, в ком они эту самую стабильность ищут (см. примечание 6. 8. 7 к гл. 3 ). Ну, так не всем же быть Пушкиным. Ну, так о том и речь – Пушкин-политик, Пушкин-политический мыслитель в России неизвестен, сравнивать людям свои «озарения» и набор дежурных истин не с чем, потому они думают так, как думают. Что поделаешь.

Но актуальность Пушкина-политика не только и не столько в этом.
Он актуален сейчас потому, что он мыслит социально – об обществе и его роли, а не подданически, не массово, смотря на «Начальника» снизу вверх - о «власти» (как массы, как все наличные русские «политики», мол, вот переменим «начальство», «злого царя» на «доброго», «плохую Орду» на «хорошую», и всё-то будет у нас хорошо и ладно, «как в Европе», «как в Америке», «как в цивилизованных странах»).

Он актуален потому, что точно ставит диагноз и той, «своей», и современной России – «современное общество столь же презренно, сколь и глупо».

Он актуален потому, что актуален его «рецепт» лечение этой болезни – «общество», улучшение его качества и, соответственно, «ограждение» этого общества от, говоря современным языком, «асоциального элемента».

То есть, что нужно делать, если логически домыслить это пушкинское «ограждение»?
Нужно параллельное сосуществование русского Общества и русской асоциальности, просто хотя бы для того, чтобы смогло сохраниться это общество, чтобы оно могло быть.
Этот «параллелизм» нужен, чтобы, если вспомнить библейский образ, не растворилась соль без остатка в огромной опаре, так и оставив её несоленой, чтобы Общество – было и оказывало своё влияние и на страну, и на русское большинство, чтобы Общество могло быть этим самым «примерным меньшинством», по Ортеге-и-Гассету.
Так что, всё в высшей степени актуально.

Тем более, что тут объективная необходимость совпадает с объективным желанием многих, что есть само по себе показательно. В самом деле, мало ли у нас людей, желающих «жить параллельно» всей «этой жизни» - той, которая им активно не нравится? Не так мало, и многие сами лично слышали эти робкие мечтания от своих знакомых: «Ах, а вот кабы параллельно всему этому…» и проч.
Так что, очевидное-невероятное, но здесь и сейчас немало людей, которые хотят жить буквально «по Пушкину», даром, что они Пушкина-политика не читали» и его знать не знают.
Разве это - не знак актуальности этой, социальной, его мысли?

Отступ. 5.
Так что, в конце концов, не так уж и горячился Гоголь, говоривший своё известное, хрестоматийное же, что, мол, лет этак через двести, но «явится», мол, Пушкин внове на Руси, придет-де его время.
А что? Очень даже статочное дело. Даром, что ли, он – «наше всё»?

*
ПРИМЕЧАНИЯ
Прим. 1.
Именно этих «новых аристократов», назначенных указами Петра и последующих императриц, Пушкин имеет в виду в своем отрывке «Гости съезжались на дачу»: «... Аристократия наша с трудом может назвать и своего деда. Древние роды их восходят до Петра и Елизаветы. Денщики, певчие, хохлы – вот их родоначальники...».
Что уж говорить о царицыных любовниках периода «женского правления», возведенных в статус «аристократа» за постельные подвиги?

Об этом Пушкин пишет в статье 1822 года «Екатерине II» (название как посвящение): «Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало её владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве».
[…]
«Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостью, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностью пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста всё крало и всё было продажно. Таким образом развратная государыне развратила своё государство».

О каком «развращении» государства (очень характерное выражение) говорит Пушкин?
О профанации самой идеи дворянства, как корпуса людей чести людей государственной службы.

Понятно, что такая «аристократия» ему решительно не нравится.
Именно потому, что это – точно не «лучшие» («аристос» - это ведь «лучшие»). О чем Пушкин и пишет своё полемическое стихотворения «Моя родословная», где проводит одну простую мысль: если «это» - дворянство, то он тогда – точно не дворянин. Он тогда готов зваться и мещанином. Ради Бога.

Я грамотей и стихотворец,
Я Пушкин просто, не Мусин,
Я не богач, не царедворец,
Я сам большой: я мещанин.

«Сам большой» - в смысле, я сам себе начальник.
Логика его понятна: главное не титул, а то, что за ним стоит, что он должно предполагать – личное достоинство человека. Это не спесь, а именно честь – высокие нравственные качества. О чем он пишет (уже прозой и в другом сочинении): «...Есть достоинство выше знатности рода – именно достоинство личное... имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят все наши старинные родословные».
И в этом случае мещанин гораздо выше «аристократии» по званию.
Таковым мещанином он себя и чувствует. Потому и отказывается в стихотворении «Моя родословная» с ней «якшаться» («Я не якшаюсь с новой знатью»), а этот глагол таков, что предполагает общение именно с низшими - недостойными людьми.

Что касается «развращения» государства то оно, понятно, носило системный характер: императрица делает своего слугу дворянином, а, скажем, генерал своего слугу же - офицером.
Русский офицер французского происхождения граф А. Ф. Ланжерон в своих мемуарах «Русская армия в год смерти Екатерины II» пишет об этом так (12, кн. LXXXII, с. 166): «Генералы, полковые командиры производят своих парикмахеров, берейторов, поваров в сержанты, которые затем становятся офицерами и адъютантами. У меня в полку есть один грек, который вскоре, за выслугу лет, должен быть произведен в офицеры. В течение 12 лет он был лакеем графа Ивана Разумовскаго, прислуживал нам за столом, был бит по десяти раз в месяц, а теперь скоро будет моим товарищем».

Наверное, было бы хорошо, если б отличный солдат, служащий образцом воинской чести, становился бы офицером.
Но когда им становится лакей, то налицо и «развращение» государства, и «развращение», соответственно, офицерского корпуса России, теоретически, станового хребта этого самого государства.
Ну, а если к этому хребту относятся так, как относятся, если он таков, каким его делают, то мудрено ли, что и сам этот корпус, и, соответственно, государство оказываются бесхребетными? Или, иначе, хребет этот обнаруживает сугубо лакейскую гибкость?

То же граф Ланжерон писал в уже упомянутых своих мемуарах писал на эту тему следующее (32, кн. LXXXIII, с. 175): «Я не могу понять, как может русский обер-офицер, проявивший как в этом, так и во многих других сражениях доказательства изумительной храбрости, действовать с таким усердием, являясь в то же время орудием и жертвою своих начальников, которые отнимают у них плоды этой храбрости и часто не разделяя даже с ними опасностей. Все генералы, полковники и т. п. обращаются с обер-офицерами не только с недостаточным уважением, но даже с презрением.

На другой день после такого штурма, как, например, Измаил, этот самый офицер, который бесстрашно подвергал себя неслыханным опасностям, первый взошел на городской вал, видя, быть может, в то же время, как его начальник (генерал Львов, например) прячется во время сражения и появляется лишь тогда, когда опасность уже миновала, этот самый офицер, говорю я, явится к своему начальнику с величайшей покорностью, едва будет говорить и то только тогда, когда его станут спрашивать и, если он умнее своего начальника, то никогда не будет противоречить глупостям его превосходительства; этот начальник будет употреблять своего офицера для лакейских услуг и будет давать ему поручения, которые тот исполнит беспрекословно. Невозможно постичь эту смесь геройства и низости».

Прим. 2.
В набросках к статье «Заметки о дворянстве» Пушкин об этом пишет ясно: «Что такое дворянство? Потомственное сословие народа, высшее, т. е. награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. Кем? Народом или его представителями. С какою целию? С целию иметь мощных защитников или близких ко властям и непосредственных предстателей. Какие люди составляют сие сословие? Люди, которые имеют время заниматься чужими делами».
«Чужие дела» здесь - совокупность интересов других людей, то есть, народа, то есть, страны в целом.

И далее о том же: «Кто сии люди? Люди, отменные по своему богатству или образу жизни. Почему так? Богатство доставляет ему способ не трудиться, а быть всегда готову по первому призыву du souverain».
Souverain здесь – «верховный правитель», то есть, царь в русском случае.

То есть, дворяне, по пушкинской мысли, это такая корпорация людей, которым их «богатство» (равно как и прочие «права», как пишет Пушкин) нужно только для того, чтобы полностью отдаваться службе своей стране, не думая об элементарном пропитании как самих себя, так и своей семьи. Для этого им нужна их материальная независимость – чтобы делать то, что другие сословия делать не могут.

Почему?
Потому, что они материально зависимы, пишет Пушкин: «Земледелец зависит от земли, им обработанной, и более всех неволен, ремесленник — от числа требователей торговых от мастеров и покупателей». «Требователь» тут – и «заказчик», и «клиент», и «работодатель».

Понятно, что если дворянство только пользуется своими «правами» (привилегиями), но стране не служит, то оно превращается к класс паразитов – они перестает быть дворянством (оно «кончается»).
То же самое происходит, если это дворянство теряет свою независимость и становится «наемником» на службе у царя. Тогда оно попадает в «рабство» царю – растворяется во всеобщем «рабстве» («рабство народа», пишет Пушкин). И так оно «погибает».

Следующая мысль Пушкина именно об этом: «Аристократией прав» и «рабством народа» «кончается (погибает) дворянство».
Об этом он писал, когда он осуждал указы Петра III о «вольности дворянства», по которым дворяне получили право не служить своей стане, а сидеть по деревням помещиками. Это были, пишет он, «указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливее было бы стыдиться».

Словом, дворянство по Пушкину, - это государствообразующее сословие, которое и свою страну хранит, и другим сословиям подает личные примеры достойного поведения.

О последнем Пушкин в тех же набросках к статье «Заметки о дворянстве» пишет так: «Нужно ли для дворянства приуготовительное воспитание? Нужно. Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству (чести вообще). Не суть ли сии качества природные? Так; но образ жизни может их развить, усилить – или задушить».
Почему дворяне должны учиться чести? Только для себя?
Нет, отвечает Пушкин, не только – это нужно всем.
Потому что эти высокие качества, котром «учится» дворянство», пишет далее Пушкин, суть «la sauvegarde трудолюбивого класса, которому некогда развивать сии качества».
Французское слово la sauvegarde здесь – «хранитель», «защитник», «оберегатель».
«Трудолюбивый класс» – это крестьяне, ремесленники, купеческое сословие.

Вопрос: что это такое, пушкинское «хорошее дворянство», которое служит и служит двояко – и Родине своей пером и шпагой, и людям, подавая им хороший пример поведения?
Де-факто то самое ортега-и-гассетово «примерное меньшинство». Оно самое.

Прим. 3.
Так, советник императора Александра I правовед Михаил Сперанский замечает: «Я нахожу в России два состояния – рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только по отношению, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов».
Так, друг Пушкина поэт Петр Вяземский говорит: «Вся разность в том, что вышние холопы барствуют перед дворней и давят ее, но перед господином они те же безгласные холопы».
И т. д. и т. п.

Почему так происходит?
Потому что все дворяне начинают чувствовать не ответственными хозяевами своей страны («не по должности, а по душе»), но чиновниками, делающими «что тебе царь говорит».
Все – и дворяне, и нет - хотят получить очередной чин, ибо он в таких условиях важнее всего (Пушкин в записке «О народном воспитании», поданной на имя царя Николая I: «Чины сделались страстию русского народа»), все «прислуживаются» (Чацкий-Грибоедов) перед начальством, становятся буквально прислугою.
А делать это без потери личной чести и достоинства затруднительно. По крайней мере, в России. Таковы уж тут (безусловно, исторически сложившиеся) традиции властвования и подчинения, когда подчиненный должен быть не только подчинен, но и чувствительно унижен. Именно для того, «чтобы чувствовал». Такое дело, прислуга есть прислуга.

Что в итоге?
О том писал Пушкин: изначальный «человек чести» становится равным человеку бесчестному, а=b.
О том писал его современник маркиз Астольф де Кюстин в своей книге «Россия в 1839 году»: «Каким путем пришли русские к такому полнейшему самоотрицанию, к такому полному забвению человеческого достоинства? Каким средством достигли подобных результатов? Средство весьма простое – «чин».
Конец цитаты.
В итоге собственно общество исчезает, а его члены превращаются в «слуг».
Тот же Астольф де Кюстин и там же: «…Офицеры, кучера, казаки, крепостные, придворные – все это слуги различных степеней одного и того же господина, слепо повинующиеся его воле...».

Со стороны, действительно, видней. И вот мнение англичанки Уилмот, жившей в России в 1805-1807 годах, о первопрестольной столице России и тамошних нравах: «Подчинение в высшей степени господствует в Москве. Здесь, собственно, нет того, что называют джентльменом; каждый измеряет достоинство мерой царской милости. […]. Я смотрю на каждого русского плантатора как на железное звено в огромной цепи, оковывающей это царство; и когда я встречаюсь с ними в обществе, я невольно думаю, что они сами – крепостные люди деспота».
И т. д. и т. п.